ОТ ДРЕВНЕЙ КРЕПОСТИ – ДО СОВРЕМЕННОГО ГОРОДА НОВЫЙ ДОНКОВ - 4 Июня 2018 - Заветы Ильича

ОТ ДРЕВНЕЙ КРЕПОСТИ – ДО СОВРЕМЕННОГО ГОРОДА НОВЫЙ ДОНКОВ - 4 Июня 2018 - Заветы Ильича

 Заручившись поддержкой Разрядного приказа и местных жителей Донкова: «По государеву указу и по челобитью донковских всяких служилых и жилецких людей», Федор Оладьин приступил к строительству Нового Донкова на Вязовёнском городище, в 35 верстах от Старого Донкова. Было это осенью 1619 года. 
 Первоначально Оладьин построил хорошо укреплённые слободы для жителей. Сюда были перевезены запасы и провиант, все пожитки донковчан из Старого города. Перевезена была и артиллерия, которую Оладьин вынул из Дона, брошенную туда казаками в 1618 году: «две пищали полуторных да два тюфяка да шесть пищалей затинных». Затем переселил на новое место и жителей Старого города. Только потом Оладьин начал строительство крепостных укреплений, соорудил башни, тайники и прочее, в чём нуждался классический русский город-крепость. 
 17 декабря 1619 года воевода Оладьин отчитался царю Михаилу Фёдоровичу: «И он, Фёдор, на Везовенском городище острог поставил и всякими крепостьми укрепил и наряд и зелье и хлебные припасы из Старого Донкова в новой в Везовенский острог перевёз. И донковских всяких людей перевёл и донковские всякие люди в новом Донкове на Везовенском городище поселились. И в том новом Донкове на Везовенском городище колодези покопали и тайники к реке Везовенке зделали и всякими крепостьми острог укрепили. И тому новому Донкову, что на Везовенском городище, устроил чертеж всяким крепостям, роспись к государю в Москву прислал». 
 Стоит сказать, что Федор Оладьин не только сумел правильно выбрать место для нового города, но и грамотно организовал перенос Донкова на новое место. Узнав об этом событии, многие донковцы из Михайлова, Ряжска и других городов вернулись в Новый Донков. 
 И уже весной следующего, 1620 года, служилые люди Донкова – десятник Савка Королёв с казаками и стрельцами – дали отпор татарам: «…мая в 3 день на солночному всходе пришли к Донкову на Кобельшу на перевоз татар человек с пятьдесят и больши. И он де, Савка, с теми татары на перевозе бился и Божиею милостию и государевым счастьем татар многих побили. А под ыными лошадей переранили». 
 Строивший крепость воевода Федор Григорьевич Оладьин в 1620 году был «отпущен, а на его место послан Кулеш Иванов сын Челищев». 

 В 1622 году численность военных людей в Донкове была невысокой – 191 человек: 
52 сторожевых казака, 37 казаков Горной слободы и 30 казаков Пруцкой слободы, 49 стрельцов, 19 затинщиков, 3 пушкаря, 1 беломестец.

 Вокруг новой крепости постепенно образовывались слободы служилых людей, чьи названия – Сторожевая, Пушкарская, Стрелецкая, Казачья, Богословская - сохранились до наших дней. Кроме них, по сведениям 1621 года, в Донкове существовала и слободка «боярина Ивана Никитича Романова», дяди первого русского царя из династии Романовых, Михаила Федоровича. 
 Сохранилось описание нового Донкова 1627 года: «…городище Донковское на берегу реки Дону усть речки Вязовенки. А вместо города на городище острог дубовой. А в нём четыре башни больших проезжих, а под ними ворота. А на большой башне колокол вестовой, а под нею тюрьма. Да две башни глухих. В одной башне тайник. А по мере около острога сто двадцать четыре сажени. Да погреб казенной. А в погребе пушка и зелье и наряд пушечной. Да в остроге ж колодезь, рублен струб дубовой…». 
 Первый соборный храм Нового Донкова являлся «преемником» Рождество-Богородицкого собора Старого Донкова, сожженного гетманом Сагайдачным. Новый деревянный собор, стоявший в крепости, заложен был, видимо, вместе с крепостью и упоминается как существовавший в 1621 году. Описание церкви даётся в писцовых книгах 1627-1628 гг.: «В городе церковь Рождество Пречистые Богородицы да предел Усикновение честные главы Ивана Предтечи, да другой предел Петра и Павла древяны клецки на подклете с папертью. А в церкви образ Рождество Пречистые Богородицы на золоте да образ Пречистые Богородицы запрестольная на празелени. Двери Царские, столбы и сеньми, да сосуды церковные древянные. Да книг Евангелие напрестольное, печать московская, Шестодиевец, Минея общая, да Деяние апостольское, письменные. А ризы и стихарь полотняные, оплечье выбойчатое. Да два колокола». 
 В крепости, помимо церкви, был воеводский двор и съезжая изба, амбары для хлебных припасов. Кроме соборного храма, в это время в слободах Нового Донкова существовали и приходские деревянные храмы. Напротив крепости, в устье Вязовни, находился мужской монастырь во имя Покрова Пресвятой Богородицы, который был основан, по всей вероятности, ранее Нового Донкова. 
 Новый Донков долгое время сохранял значение пограничной крепости. Летом 1622, 1626 и в мае 1627 годов Донковский уезд сильно пострадал от татарских набегов. Но сам город выстоял. В 1632 году 2 тысячи татар прошли мимо Донкова. В сентябре того же года донковчане, узнав, что небольшой отряд татар перешел Дон у Старого города, пошли за ним следом, настигли и полностью уничтожили. 
 В 1645 году, при воеводе Иване Михайловиче Борятинском, в Донкове было уже 117 стрельцов, 37 пушкарей, сторожевых казаков – 86 человек, полковых казаков – 162 человека. Если приплюсовать еще несколько сот жилецких людей, то город был значительным. 
 В 1672 году, при воеводе Степане Леонтьевиче Караулове, в Донкове построена новая деревянная церковь Рождества Пресвятой Богородицы. В 1678 году стены донковской крепости были усилены. 
 Начиная с середины XVII века Донков отходит в глубокий тыл Московского государства, граница отодвигается всё дальше и дальше на юг, в степь. Казачья служба в Донкове из полковой превращается в городовую. Дети казаков всё более предпочитают службу в полках европейского строя – драгунах, рейтарах, копейщиках. 
 В первой четверти 18 столетия городовая казачья и стрелецкая служба в Донкове постепенно была упразднена, казаки и стрельцы переходят в новое сословие однодворцев. Культура донковских однодворцев во многом сохранила в себе черты военных поселенцев – казаков и стрельцов. Жители бывших донковских слобод до сих пор хранят память о казачьем происхождении своих предков и гордятся этим. Гордятся воинской славой Старого и Нового Донкова.

Иван МАЛЮКОВ, 
председатель Данковского общества краеведения.

Подпишись на Вести Данков во ВКонтакте, или в Одноклассниках.

08:44
414
саша
12:52
может этому вани пишущему про ряженных клоунов заняться больше нечем, так пусть приедет ко мне за косой -девяткой и косит траву вокруг, которая скоро поглотит всю данковскую территорию.
Гость
22:45
Тримером тогда уж, че сразу косой. Казаки воевать должны, а они в благоустройство шеренгой
Виктор Буряков
16:26
Это кто должен воевать Гордеев? А может Малюков с Бодрых? Им бегать то нельзя. В мирное время это вызовет смех, а в военное панику.
Виктор Буряков
15:58
Виктор Буряков. Рассказы.1981-1987 гг ОСЕННИЕ ДЕНЬКИ
" — Однако в какую глушь занесла нас судьба? Досаднее всего, что здесь и умирать придется. Эх!.."
А. П. ЧЕХОВ
Поверх свитера рубашка бледненькая, с выгоревшими цве-точками, ворот настежь, да и в джинсах простеньких. Дремать ему надоело и, когда в очередной раз заскрипела, открываясь, дверь автобуса, он больше не заснул. Он только подумал, что эта женщина с чемоданом и сумкой подойдет к нему, толкнет, рядом усаживаясь, да еще шумнет на него, на неблагодарного, мол, расселись тут, молодежь называется. Но она впереди ус-троилась, на боковом сиденьи, и, отдышавшись, понадежнее установила чемодан и, зажав меж ног сумку с яблоками, при-тихла.
Под простыми чулками бугрились вены, словно комок чер-вей, устав ворочаться, застыл, пригревшись на ее ноге. Это была сорокалетняя женщина. А сорокалетнюю он знал в проф-техучилище, мастера, такую же молодую, как вон та двадца-тилетняя, стоявшая в проходе в туго подогнанных джинсах. Он протер ладонью запотевшее окно и, подвинувшись поближе (в автобусе в это время успокоились, и уже не было частых остановок), смотрел на перекопанные местами поля, а кое-где еще неубранная стояла кукуруза с пожелтевшими от первых морозов листьями.
— Не успевают убрать, — вздохнул кто-то за спиной, — вот еще пару раз морозы трахнут — и конец, что сеяли, что не сеяли.
— Да нет, — воспротивился другой, — не скажи, не та техника, чтобы оставлять.
— Хорошо, а что толку будет от этого силоса, если мороз все соки выжал.
— Это точно, Павел, — с печалью в голосе согласился другой. Такова природа матушка, не спрашивает нас, когда чему быть, не исполняет красивых песен по нашим заявкам. Поет свою, порой и некрасивую для нашего слуха, и непри-ятную на первый взгляд, когда посеяли — нет дождей, когда убирать — дождь, и все-таки не верю, что мы что-то непра-вильно делаем. — И, вздохнув, добавил:
— Природа, она не такая махонькая, чтобы можно челове- ку-козявке своротить ее. Нет, не такая.
— Философствуешь, Иван, — усмехнулся другой, Сергей украдкой повернул голову и посмотрел на этого другого, лицо продолговатое, глаза усталые, болеет, наверное. — Философ-ствуешь. Ну хорошо, тогда я попробую тебе ответить твоими же словами, Ты думаешь, от того, что ты выкурил и жизнь в природе не изменилась? На несколько минут теплее воздух стал вокруг сигареты, на несколько минут твоя жизнь в при-роде короче стала, а чем больше выкуришь, быстрее помрешь. Тем самым ты нарушаешь нормальный ход природы. Потому, может, и погода сейчас не та стала, потому, что ты жизнь-то впустую прожил.
В ответ — молчание. Да и автобус подошел к своей конеч-ной цели, дальше этой деревни Рыхотки идти было некуда, дальше другая деревня другой области, и было такое прекрас-ное ощущение в душе Сергея, что показалась ему впереди неизвестная жизнь, намного лучше той, что была позади его. Сколько же понадобилось неожиданностей в его коротенькой жизни, чтобы оказаться именно здесь, в этой деревушке, в этом совхозе, который исправно платил ему стипендию все два с половиной года, пока он учился на тракториста и шо-фера. Ну что же, он может быть благодарным. Он отработает свое, а если понравится, то и жить здесь останется; а там, глядишь, и мать к себе перетянет.
Сколько ей там жить, в городской комнатушке.
— Эй, парень, ты к кому? — это его окликнула та самая сорокалетняя женщина, которая заходила в автобус на одной из остановок, — помоги вещи донести, что-то никто не встре-тил меня.
Сергей рассказал, что, собственно говоря, идти-то ему не к кому, а нужно устраиваться в общежитие, но к кому обра-щаться, он не знает.
— Ну что ж, раз так получилось, пойдем ко мне, перено-чуешь, а завтра разберемся в конторе, к кому тебя определить. В общежитие тебе нельзя, испортишься, там у нас бродяжня живет. Тебе, молоденькому, не дело там жить. Пошли.
Шла женщина устало, слегка прихрамывая. Морщилась, когда спускалась с высокого бугра, который начинался прямо от автобусной остановки и круто поднимался вверх.
— Вот он, мой дом, видишь — забор начинается зеленый и крыша такая яркая, красная, вон там, на окраине.
Солнце замутилось кровью, угасая и обрезаясь об горизонт, делалось все меньше и меньше. И забагровела узкая полоса заката. Кончился день и мягко переходил в вечер.
— А я вот из Москвы еду, ребята тут без меня, наверное, проголодались, — рассказывала она, пока продвигались, не спеша, с частыми остановками, женщина стояла и не могла отдышаться, а может, и надышаться свежим воздухом, — Да, в Москве воздух не тот, — улыбнулась она неожиданно, лас¬ково поглядев на Сергея, на которого потихоньку стала на¬ползать тоска. — Да ты не переживай, — сейчас умоешься, телевизор с моими ребятами посмотришь, они у меня веселые.
— А я ничего, — смутился Сергей, все нормально, мне здесь нравится. И речка есть у вас?
— Есть, есть, только махонькая, но ничего, рыба есть. А вон туда подальше, откуда мы начинали идти, если по логу спуститься, она шире делается, там сахарный завод есть и пло-тина напротив, вот там поглубже.
Скрипнув калиткой, выбежала собака, расшумелась вокруг Сергея, но не тронула. Хозяйка успокоила ее.
— Иди, иди на свое место. Ишь, разлаялась. Где же это мои ребятишки, что-то и мамку не идут встречать. Наверное, не соскучились.
Так началась новая жизнь Сергея. Не сказать, что он был не готов к ней. Неожиданно напугала его такая отдаленность от его родного городка. Он и не знал, то ли переживать ему, то ли радоваться, что его новая жизнь так складывается удачно и не надо бегать искать коменданта в чужой деревне. А ведь как мать рвалась с ним, все горевала, что с работы никак не могут отпустить.
— А вы что же думаете, — доказывала она на работе мастеру участка, — ведь ребенок. Как он там устроится…
А ее утешали: Ничего, парень здоровый, ну мало ли
там, что ни разу не был, пора когда-то и от маминой юбки отрываться. Нам сегодня без тебя никак нельзя".
Она повздыхала и согласилась.
— Ну уж ты там не теряйся, сыночек, а что будет говорить начальство, все делай. Будешь поперек что говорить, себе во вред. Но и не отмалчивайся, это еще хуже, заклюют.
С такими вот наставлениями и выехал в дальний, первый для себя в жизни, путь Сергей. Не сказать, чтобы он был робкий. Он отличался от своих сверстников продуманностью и обстоятельностью, в любом деле практичностью. Он и на шофера и механизатора-то пошел лишь из-за того, чтобы на первый случай в жизни, а именно в армии, пригодилось. Да и матери тяжеловато его было бы учить в художественном училище, куда он поначалу рвался.
Он лежал на чистенькой простыни на обыкновенной же-лезной кровати с панцирной сеткой, и когда он поворачивал¬ся, она слегка раскачивалась. Холодноватый сначала пододе-яльник, одетый на красное стеганное одеяло, вначале не грел, потом стало тепло, Сергей успокоился и решил для себя, мол, будь, что будет, а эта женщина хорошая. Надо же, и знать не знала, а с первого раза и пустила, а в городе бы так побоялись. Хотя, кто знает, он вспомнил, как маленьким отошел от своего двора, никто вовремя за ним не кинулся. Отец, он еще тогда жил с ними, играл во дворе с друзьями в домино, а уже ве-черело, и хотя было лето, он стал замерзать в коротенькой рубашонке. Да хорошо, какая-то тетенька мимо шла с муж-чиной бородатым да поинтересовалась, куда это он бредет так поздно. И хотя он напрочь забыл, как к его дому идти, помнил только номер дома, большие такие цифры были, нашли они его двор. А все-таки хорошо было, и отец его очень жалел, переживал, если он болел.
— Что вздыхаешь? — окликнула его тетка Мария, — спи спокойно. Мои вон уже успокоились, наелись гостинцев мо-сковских. Вишь, как без матери плохо, не побыла каких-то три дня, а вот, видишь ты, переволновались, меня ожидая. Но ничего, теперь мамка на месте, только успевают получать по одному месту. Они у меня молодцы, оказывается, — похвали-лась она, — старшая не дала моей сестрице и корову подоить, говорит, и сама управлюсь. И управилась. А Гена, младшень-кий, гусей загонял, даром, что только в школу пошел, навоз у поросят чистил. Помощники мои золотые. Господи, дай Бог им здоровья и счастья, да чтоб не мучиться, как я вот с но¬гами.
И пожаловалась Сергею:
— Это все у меня от резины. Как оденешь осенью, так и не снимаешь до самой весны, пока грязь не сойдет, да скотину

в поле выгонишь. Тогда уж полегче, редкий случай, когда уж оденешь, да и то, когда дождь. А так оно, конечно, в селе сейчас можно работать. Платят хорошо и если все нормально, по нескольку раз в месяц премию дают. Ну это когда с мо¬локом все хорошо, и коровы непорченые.
Она бы так и продолжала, наверное: рассказывать Сергею о том, как она живет, что ее сейчас волнует и, наверное, спросила бы, почему же он, городской парень, а на тракто¬риста пошел учиться. Или другим городским профессиям для какого-нибудь завода не учат? Но она слегка охнула, когда увидела, что Сергей уже спит. И лицо его было чистое, только лоб крутой с двумя маленькими складочками, слегка беспоко¬ил какой-то сон. Оно и понятно, на новом месте, да чтоб не беспокоиться. И она пошла выливать из бачка, который стоял на газовой плите, в ванную горячую воду. Решила искупаться после дальней дороги, да лишний раз ноги попарить. Она всег¬да так делала, после работы приходила, ей все было полегче потом на ноги наступать. «Интересный парень, — думала она, когда, вытащив из двух ведер кипятильники, все это осторож¬но вылила в ванну и, раздевшись, боязливо, одним пальчиком стала размешивать воду, затем попробовала залезть одной но¬гой, но ничего не получилось, было горячо, и она вылила еще полведра холодной воды и только тогда решилась искупаться. Она отдыхала в ванне и тихо плескалась, чтобы не мешать ребятам, хотя и закрыла плотно кухонную дверь. — Надо же, мать и не побоялась отпустить в такую даль одного. И как же, интересно, он будет привыкать здесь? Непросто, непросто. Интересно, смогла бы она вот так своего Гену отпустить в город. Навряд ли, побоялась бы. А там, глядишь, вырастет, может, и сама по другому думать буду. Вот ведь и Сергеева мать, наверное, не думала, не гадала, что сыночек вырастет. А он раз — и уже в чужом краю деньги приехал зарабатывать. Надо поговорить с бригадиром, чтобы парнишку не обижал, да трактор какой получше дали, а то пока начнут испытывать его на какой-нибудь развалине, он и сбежит». Мыльная пена плавала в ванне, а Мария продолжала мыться, забывшись, что всю воду уже повыливала и нечем будет ополоснуться. Потом догадалась, вылезла и поставила чайник на газ греться. Было уже три часа ночи, когда она, накупавшись вдоволь, одела тоненькую голубую сорочку, пошла к ребятам в комнату спать.
Включила настольную лампу, почитала немного книжку, да так и заснула, не выключив свет.
— Испытывать мне тебя некогда, — заявил на следующий день Сергею директор, — найдешь главного инженера, он вот только что от меня вышел, сейчас я тебе записочку ему на¬пишу и пойдешь в первую смену пахать зябь. Пойдешь на гусеничный?
— Конечно пойду. А он исправный?
— Ты смотри, — засмеялся директор, а потом посерьезнел. — Конечно, Сергей, некогда нам ремонтом заниматься, сам видишь, запарка вышла, все лучшие сроки упустили. А на тебя у меня надежда была. Пахать-то умеешь?
— Могу. Я когда практику проходил, ни от кого не отста¬вал.
— Ну и хорошо. А так как подойдет машина, я конечно же лучшему шоферу отдам, но и тебе не хуже от него доста¬нется. Потом сам поймешь, почему так делаю. Когда хоро¬шенько научишься со старой машиной, легче будет с новой справиться. Да и беречь будешь больше. Ведь так, Сережа? Ну и хорошо, иди. А с квартирой, значит, все в порядке? Ну мы будем платить. Нам ребята молодые во как нужны. А там, может, кого из города перетянешь? Будем только рады.
Сложные дни начались для Сергея. С одной стороны — с людьми толком не познакомился, а уже в поле днями про¬падал. Хорошо хоть не в одиночку, еще два парня на гусе¬ничных работали. Ну так, когда обед привезут, и сразу же за дело. Познакомились, правда, неплохие ребята оказались, уж в помощи друг другу не отказывали, оно и правильно, в оди¬ночку много не вытянешь, не под силу.
Девчонка-агроном приезжала, два раза Серегу отругала за огрехи. Правда, ребята посоветовали ему на нее внимания не обращать, но переживал он глубоко. А потом разобрал, что это действительно его ошибки. Все по неопытности. И что кончилась его учеба с первого дня в совхозе, и от него тре-бовали настоящую работу.
А чем-то понравилась ему эта девчонка. Видел, ну пусть она года на три постарше, а вон как командует, никому спуску не дает. Ну и правильно, кому-то же надо требовать, а если не спрашивать, то что же будет?
А как-то, когда день кончался, а сменщик запаздывал, она шумит ему, мотор-то не выключен.
— Что как бирюк живешь, на танцы не приходишь? Или стеснительный?
Серега пожал плечами, танцы он не любил. Нечего толком было одеть. У него и дома дел всегда хватало, он рисовал, правда, кроме матери никому не показывал свои работы.
— Ну и ладно, не хочешь, как хочешь, — Постояла, поду-мала, а Сергей боится трактор с места тронуть, уже слишком близко к гусеницам стояла.
— Видишь, какая невезучая, раз в жизни первая пригласила, да и то невпопад. Я, наверное, грубая, да ты не обижайся. Это у меня работа такая, пока по всем полям пробежишь, так и ног не хватит. Зря ты, конечно.
И ушла от Сергея к лошадке. Села на телегу, дернула вож-жами и поехала.
Усмехнулся Сергей, интересно, за грубыми словами такое сердце скрывается. Да только некогда ему было, он решил вечерним автобусом к матери съездить, а утром вернуться. И если даже на час опоздает, его сменщик дядя Иван обещал поджидать и трактор соляркой заправить. И он не подвел, пораньше пришел, он рядом на отделении жил. Издалека еще, когда он на середине поля был, махал рукой, приветствовал его, Сергея.
— Хорошо работаешь, парень, из тебя настоящий тракто-рист выйдет, красиво идешь по полю, трактор не рвешь, и борозда ровнехонькая, ни одной извилины, словно картину пишешь.
«Еще чего не хватало, — подумал Сергей, подавая дяде Ива-ну руку для пожатия, — вроде и не болтал никому, что ри¬совать любит, откуда же он знает?»
— Эх, Серега, — рассмеялся дядя Иван, словно угадав, что тот думает, — птицу видно по полету. Вон смотри, мой дружок Павел едет.
Подъехал бензовоз заправлять трактор для ночной пахоты. С шофером и договорился Сергей, что подбросит к тетке Ма¬рии, чтобы по-быстрому переодеться и на автостанцию. В нем он и узнал одного из тех, кто за спиной у него в автобусе рассуждал о неубранной кукурузе. Ему и запомнилось только: «Философствуешь, Иван».

— Однако, однако, ты не промах, парень, — заговорил с ним шофер. — В самый сезон попал, на заработки. А не рас¬скажешь, что это тебя в такую глушь потянуло? Ну, я пони¬маю, конечно, сейчас это одобряют, это модно — семьями из города, бросать хорошую должность — и в деревню себя ис¬пытать, землю попробовать, ладно, они люди семейные, мо¬жет, деньжонки понадобились, там скотину держать, еще что. А все ж таки в городе, наверное, поинтереснее?
— А почему бы мне и не пожить в селе? — удивился Сергей. — Чем я хуже вас? Ведь вам же здесь нравится?
— Нравится-то нравится, да я здесь родился и вырос. А так-то я, конечно, маху дал, что после армии на сверхсрочную не остался. Жалею, да и не скрываю этого. Конечно, места у нас красивые. Но своим детям я скажу: «Уезжайте, и чтоб глаза мои вас здесь не видели. Дерзайте, в городе добьетесь большего». Ты знаешь, я вот пишу, а показать не могу. А если бы в городе жил, обязательно пробился.
Сергей смотрел на этого пожилого человека и не знал, то ли жалеть его, то ли уважать. Вел он машину хорошо, редко когда их подкидывало на выбитой после недавних дождей до¬роге.
— А ты что, сомневаешься, что я пишу? Ну ничего, вот как ты освоишься здесь, придешь немного в себя, а то, на¬верно, сейчас для тебя все как в тумане, а я потом позову, почитаю, что я пишу… Вот поставишь какую-нибудь пластин¬ку серьезную, чтобы под настроение музыка была, и пишешь.
Внезапно капли дождя залепили стекло машины, но прошла туча и унесла дальше жалкие остатки где-то прршедшего лив¬ня. Что за осень в этих краях, не налюбуешься. И, казалось бы, ну что здесь особенного, так себе, реденькие рощицы, лесополосы, местами целиком из молоденькой рябины, впер¬вые родившей в этом году. А так, в основном, смешанные — ясень, клен, кое-где вырывается красками среди разукрашен¬ных деревьев спокойная ель, которая не боится наступавших морозов и не меняет, подобно хамелеону, свою окраску, а ожидает суровую зиму в своей одежде.
Вздохнул шофер Павел Иванович Петрухин, вздохнул Сер-гей. Одинаково волнует осенняя красота и в молодые годы, и в зрелые. Потому что как не волноваться русскому человеку, когда душа наполняется гордостью за свой край, за свою при-
роду и щедрую на краски осень, да скупую летом на теплые дни. И в то же время она заставляет человека быть постоянно настороже. И если уж успел выхватить, урожай несмотря на заливавшие все лето дожди, будет богатым, не успел — не на кого обижаться. Вот и в этом году боялись засухи, а родилась отличная кукуруза, свекла. А когда уж хорошие лето и осень стоят, тут уж, говорят, для плохого хозяина такая погода. Если уж ты ленив, так тебе любая погода плоха, а если ты ко всему готов — будешь с полными закромами.
Так или примерно так думал Павел Иванович, а, может, такие же мысли рождаются и у Сергея, хотя, казалось бы, какой уж там урожай его должен волновать, больше красивые деревья, а не затянувшаяся уборка картошки. Тем более нра¬вится дождливая осенняя погода, когда можно сидеть, не вы¬лезая на улицу, в теплом доме, а не стоящая на большой площади кукуруза с пожелтевшими листьями. Но главное, что эти два человека смотрели не безразлично на жизнь.
— Так, говорите, бежать в город надо? — прервал затянув-шееся молчание Сергей.
— Ну конечно, сынок! Кому ты, например, здесь нужен? Я же знаю, ну молодец, что приехал отработать, а ведь после армии не вернешься, нет. Потянет тебя туда, где побольше молодежи, народа много. А что мы здесь кроме этих деревьев да речушки видим, что интересного? Даже клуба приличного нет, так себе, развалюха, сарайчик какой-то. — И перебил сам себя Павел Иванович:
— Ладно, а то я на тебя, вижу, тоску нагоняю. Все равно ты не успеешь на автобус, десять минут до отхода осталось, а тебе еще и умыться, и переодеться надо, завтра съездишь, а я тебе сейчас одно место интересное покажу. Может, там, в городе, людей серьезных найдешь, здесь курган есть такой замаскированный. Тут недалеко с татарами битва была, так, говорят, здесь они своих погибших хоронили. Перед войной копали ребята, плиту с надписью нашли и бляшки какие-то.
И заохал, когда подошли к кургану, который выделялся на стыке трех оврагов своей округлой формой. Часть верхушки была стесана ножом бульдозера.
— Какой же гад добрался сюда? Он же все тут поизуродует. Узнаю кто — плохо ему будет. Вишь, деловые, золото ищут.
Да кто же так ищет. Сволота. А вот здесь, видишь, ходы про-рыты, этот как раз до войны и копали.
— Павел Иванович, а, может, что осталось, например, пли-та?
— Да кто же его знает, Серега, столько лет прошло. Хотя я знаю, у одного бляшки были. Ладно, спрошу. Конечно, они неправильно все искали. Нужно от основания рыть к центру, тогда что-нибудь найдешь. А так бесполезно.
Осенний день был заметно короче, и они поторопились к машине. Ехать оставалось где-то километра два. Сергей устал и думал лишь о том, как быстрее добраться на место и по¬раньше заснуть. Когда подъехали к дому, он увидел, что рядом с теткой Марией стоит его мать. Он обрадовался, заторопился и чуть было не порвал свою рабочую куртку, зацепившись краем за вылезшую из спинки сидения пружину. Он сам не понимал, почему за такой короткий срок так истосковался по матери. Она обняла его и, не стесняясь Марии, заплакала.
— Господи, да куда же я тебя отправила со своих глаз. Все, сыночек, все, собирайся, поедем домой. Я договорилась с ди-ректором, документы отдадут, а работать ко мне пойдешь на завод, там пообещали тебе машину дать, будешь из цеха на склад на автокаре детали перевозить. А я же еще в обед при-ехала. Ну и отхлопотала тебе вольную. Что же мне самой-то маяться. — И пожаловалась Марии: — Я же порой и болею, а помочь некому. Плохо одной без помощничка.
— Ну зачем ты, ма?
— Что такое, сыночка? — заволновалась мать. — Что я не так сказала? Уж ты не ругайся на меня, может, я и бестол¬ковая, но тебе так лучше будет.
— Да нет, зря это все. Работать здесь можно. Единственно, что расстояние, так автобус три раза ходит. Так что зря.
— Ну ничего, завтра утром, сынок, еще поговорим. Мне- то, конечно, и самой-то неудобно, стипендию-то ты большую получал, а теперь вроде как обмануть хотим.
Потом сидели пили чай. Тетка Мария, не торопясь, разме-шивала ложкой сахар в стакане и изредка посматривала на Сергея.
— Так-то ты, конечно, зря, Нина, волнуешься. Здесь его никто не обижает. А если хочешь, я с директором хорошо поговорю, он, может, и новую отдаст ему машину. Все ж таки
парень-то он неплохой у тебя, старательный, мне агрономша говорила, что неплохо получается. Глядишь, и приживется здесь. А что плохого в этом? Мы-то здесь живем — и ничего, живые. Это оно пока, первое время, кажется, что глушь. А потом, глядишь — и дружки объявятся, и подружки, так что понравится ему.
Мать уехала рано утром первым автобусом, и Сергей про-вожал ее, помог дотащить полную сумку яблок из сарая тетки Марии. Перед тем, как садиться в автобус, она грустно по-смотрела на Сергея, обняла его, поцеловала и сказала:
— А ты повзрослел, сынок, на отца сильно стал похож. У того такой же характер был упрямый. Как задумает, так и сделает. Правда, он мечтал, чтобы ты художником был. Вся твоя жизнь впереди. Может, оно и правда, так лучше будет.
Приезжал в поле директор и вроде бы даже не удивился, когда остановил трактор и поздоровался за руку с Сергеем.
— Неплохо, неплохо получается.
И как бы мимоходом:
— Ну это, если тебя в армию в этом году не возьмут, новую машину получишь. Надо же чем-то вас, молодых, заманивать. А то завтра некому и работать в нашем заглушье.
Как назло, уже под вечер, когда Сергей уже вытягивал на норму и оставалось запахать небольшой клин, на развороте соскочила гусеница. Хорошо хоть не один работал в поле, ребята помогли натянуть ее. А потом его опять подвозил до тетки Марии Павел Иванович. Рядом с ним на сидении лежал тугой сверток. Он немного смущенно начал:
— Вот здесь мои рассказы, Серега, посмотри, только ни¬кому не показывай, ладно? Ну и договорились.
Тетка Мария еще не пришла с фермы. Ребята тоже где-то бегали, и Сергею никто не мешал сесть и спокойно начать читать. Первый рассказ начинался так: «Зачем человеку при¬рода подарила сознание? Неужели она настолько глупая, что не понимала, чем это кончится. А ведь он, то есть человек, наглое создание. Он же издевается над ней. А она терпит. И насколько же у нее хватит терпения?» Так Сергей и заснул, читая очередной рассказ, и ему снился Павел Иванович, ко¬торый умолял его читать дальше и, хватаясь за голову, кричал: «Ну зачем человеку нужно сознание? Чтобы и пить, жрать водку? Работаем, работаем, а какая красота кругом. И мы не
любуемся ею. Что с нами происходит? Ай-я-яй… Растили, рас-тили кукурузу, а ее мороз убил. Ну зачем человеку нужно сознание?..» А потом появился откуда-то директор, грозил ему пальцем и тихим голосом выговаривал: «Ишь, какой созна-тельный выискался. Все в город бегут. А он тут свой характер проявляет. Ишь, молодой, а ранний. Туда же. Ну ничего, мы из тебя эту дурь выбьем. Еще пожалеешь». — «Выбьем, выбьем, — поддержала его девчонка-агроном почему-то в милицейской форме и с полосатой палкой в руке. — Это почему же ты заснул и человека задавил, а еще сознательный! — И стала тащить его за рукав почему-то к клубу. — Зачем же тебе при¬рода сознание-то дала?»
Его с трудом растолкала тетка Мария:
— Чего это ты там начитался? Как закричишь, аж меня напугал, наверное, сердце зажал. Умойся и ложись спи, завтра тебе рано вставать. Повестка в армию пришла. Отдыхай, еще намаешься.
На дворе уже засерело, но спать не хотелось. Сергей на-мочил лицо, чтобы в себя прийти после такого сна да от такой новости, и на улицу вышел. А в это время агрономша при¬бежала вся растроенная.
— Ну как же так, Сергей, вот прямо и все, и завтра в армию?
— Да нет, почему же, через пять дней.
Они пошли в сад, на скамейку, что стояла в летней дере-вянной постройке. А вокруг яблок — и в ведрах, и в ящиках. Видно, хороший год, урожайный. Взял Сергей яблоко, что покраснее, да угостил ее:
— Бери, мне тетка Мария разрешает, не стесняйся, вкусные.
Уж и день кончался, хотя, казалось бы, совсем недавно он
прибавлялся час за часом, и Сергей радовался тому, что можно было после занятий с этюдником походить, а вот как приехал сюда, так все и забросил. Все некогда и некогда. А недавно думал: «Ну вот буду отрывать по паре часиков от отдыха после смены да займусь этюдами». Только не всегда получается как хочешь, потому что огороды пошли, надо было картошку по-могать копать тетке Марии, ведь неудобно за все хорошее отношение к нему не замечать, как она мучается с мешками да ведрами, когда сохой все борозды распахали, тем более морозы надвигались, а то мешали и еще какие-то причины.
Так и прокрутился в сельских нескончаемых хлопотах Сергей, и вот на тебе, октябрь кончился.
— А ты мне будешь писать, Сергей? — говорит ему агро¬номша, а у самой лицо — вот-вот заплачет. — А я буду. Ты только хотя бы раз напиши, а я потом все время буду писать, мне главное адрес. Понимаешь, мне еще никто не писал, и я тоже. Так уж получилось. Уж слишком я серьезная, вот всех и разогнала от себя. А ты мне нравишься, честно. Я тебя когда в первый раз увидела, так и подумала: это он.
Но странное дело: Сергей ничего, кроме обыкновенного уважения, к ней не испытывал, это уже потом, в боях в Аф¬ганистане, когда будет становиться с каждым днем все взрос¬лее и взрослее, оценит ее письма, ее терпение и ожидание, которое растянется на долгие месяцы. А пока, а пока он сидел и молчал, боясь даже прикоснуться к ней, вдруг обидится. А обижать он не умел, да и не хотел…
Так и проводила его мать в рубашке бледненькой, спря¬танной под свитер, в фуфайке новой, да и в джинсах про¬стеньких, и в шапке черной пэтэушной. Деньги он матери отдал, ей больше пригодятся, ей не так-то и просто будет без него. Ведь она так надеялась на его помощь и думала, что хотя бы годок он поработает, да, знать, не получилось. Слу- жить-то ведь тоже надо, защищать Родину. Так все и идут матерей, отцов да родных защищать. Кто же за него будет землю пахать да защищать ее? Некому. А раз надо, значит, так и надо, о чем жалеть. Хотя и будет все-таки Сергей на чужой земле Афганистана, дважды раненный, где он был водителем БТРа, не один раз вспоминать эти осенние деньки и тот курган, где татары после битвы когда-то были захоронены. Все будет вспо¬минать. Такова память человеческая, чтобы все запоминать да не забывать. Без памяти плохо, совсем плохо жить…
Виктор Буряков
16:51
Когда на ТВ ослепительно радостные комментаторы восхищаются тем что с жалобами к Президенту России Владимиру Путину обращаются в преддверии 7 июня всё реже, а всё более с мудрёными предложениями в деле улучшения жизни в России, то опасно этому верить нашему правителю, потому как это идёт скорее всего от неверия в деле решения проблемы простого, не защищённого в этом подлом мире, человека.
Виктор Буряков
17:12
Иосиф Сталин -верный ученик Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ильича Ленина.Владимир Путин -верный ученик Анатолия Собчака и Бориса Ельцина… Не убавить, не прибавить.Факты упрямая вещь.Эт вам не хухры-мухры.
хухры-мухры
19:26
А ты чей ученик?
Я
22:13
Ты — ЧЁРТ, тупой, старый, мерзкий ЧЕРТ из прошлого ))))
Николай Иванович
08:15
Прошлое Данковского края начинается гораздо раньше и интереснее чем представленная летопись.У нас в райне по разговорам искателей старины находили арабские монеты, отчеканенные ещё до Куликовской битвы.Интересно откуда они здесь?
хи-хииии Николке
20:44
хи… Эт после ВСЕМИРНОГО ПОТОТА!!!… по разговорам «искателей старины», хиииииииии. спасибо.
Николаю придурку
17:19
А ещё говорят у нас в районе активизировались НЛО. Вроде бы говорят, что Николая Ивановича придурка — клоуна вылавливают.
Виктор Буряков
11:14
Иван МАЛЮКОВ,
председатель Данковского общества краеведения предал Историю древнего города Данкова. Лживый краевед.Позорище истинного краеведения.
Бурякову Виктору
11:30
Он такое же позорище, как и вся власть. ВРАНЬЁ, ЖУЛЬЕ…
Василий
19:13
Чехов умер в 44 года, а Пушкин в 37.
Есенин повесился, а
Маяковский застрелился в 36 лет.
Вопрос — Буряков падла, а ты чего задержался тут? Пора в реку с камнем!
хи-хи Василию на 19:13
20:42
хи-хи С большой ответственностью заявляет: Вы в списке ВЕЛИКИХ ЛЮДЕЙ! указали неправильную фамилию.

А, вот по поводу самоубийства Есенина — ОЧЕНЬ ОПРОВЕРЖИМЫЙ ФАКТ!!!… хи-хи…
Виктор Буряков
21:13
У тебя глисты наркоман
хи-хи на 21:!3
21:29
хи… Рад, за твоё здоровье!!!… хиииииииии…
Виктор Буряков
11:40
надя савченко рекомендует, я пробовал:

Отвар из полыни и тысячелистника Содержащиеся в сборе эфирные масла обладают выраженным антиглистным действием. Готовится средство следующим образом. Берется 1 с. л. тысячелистника и полыни в равных долях. Заливается 250 мл воды и кипятится в течение получаса. Полученный отвар пьется утром и вечером по одному стакану. Курс приема – не меньше недели. Порошок из пижмы, полыни и гвоздики Измельченные до состояния порошка сухие травы смешиваются в равных пропорциях. Сухую смесь принимают по 1 ч. л. утром перед едой. Запивают большим количеством воды. Продолжительность приема – 1 месяц. Отвар девясила, пижмы и ягод черники Берутся в равном количестве цветки пижмы, корень девясила и высушенные ягоды черники. Смесь заливается водой из расчета: на 1 с. л. стакан воды, кипятится ½ часа. Принимают по 5 с. л. в течение недели, запивая водой. Настой чистотела Это сильнодействующее средство против трудно выводимых паразитов – лямблий, проникших в печень. Готовится оно так. 1 с. л. измельченных корней и листьев чистотела заливается стаканом кипятка, остуживается и процеживается. Принимают 2 раза в сутки 3 дня перед едой. Настой из грецких орехов Молодые зеленые грецкие орехи измельчаются вместе с кожурой. Заливаются крутым, немного подсоленным кипятком. Настаиваются 3 часа, пьются по 1-му стакану. Настойка из лука Помогает против остриц и аскарид у детей и взрослых. Половина стеклянной банки любого объема заполняется мелко нарезанным луком, и посуда доливается разбавленным спиртом или водкой. Настаивать нужно 19-20 дней. Принимается средство по столовой ложке дважды в день перед любым приемом пищи. Если средство готовится для ребенка, водку или спирт заменяют водой. Квашеная капуста Квашеная капуста (ее сок) – повышает кислотность ЖКТ. Это помогает здоровой кишечной микрофлоре бороться с глистами. Особенно полезен продукт при пониженной кислотности желудка. За один прием достаточно употреблять 4-6 чайных ложек квашеной капусты/сока. Чеснок Это одно из самых популярных растений, использующихся для борьбы с разными паразитами, вирусами и бактериями. Против гельминтов применяется в натуральном виде (нужно съедать по несколько головок) или в виде настоя (измельченный чеснок настаивается в воде).
Виктор Буряков
21:14
Наденька мы с тобой, данковская земля тебя поддерживает солнышко.

Депутат Верховной рады Украины Надежда Савченко написала письмо президенту России Владимиру Путину. В нем она попросила главу государства помиловать в РФ 66 заключенных украинцев.

«Я прошу вас принять решение о помиловании и сделать этот шаг, чтобы мир на украинской земле, мир между украинским и российским народами и мир в международных отношениях России и Украины и других странах цивилизованного демократического общества стал возможен», — говорится на странице нардепа в Facebook.

Савченко отметила, что никогда не совершала преступлений против народа России и убеждена, что в будущем украинцы русские будут жить в мире.

Надежду Савченко арестовали 20 марта после того, как Верховная рада дала разрешение снять с нее неприкосновенность. Ей предъявили обвинения по семи статьям, среди которых подготовка терактов и госпереворота.

Депутату грозит от пяти лет тюрьмы до пожизненного заключения. Сама политик обвинения отвергает, хоть и признает, что говорила о терактах.
Виктор Буряков
13:35
Виктор Буряков. Рассказы.1981-1987 гг СТРАСТИ
Не успела она очнуться, как он все, улетел. Что поделаешь, военный. Гналась ли она за формой? Навряд ли. Понравился и все, а дальше дело житейское: фата, свадьба — и опять одна. Может быть так? Конечно.
259
Улетел, а у самой на душе тоска, плохо, оказывается, одной, а рядом отец, мать. Все равно плохо. Вот и повзрослела разом. Куда же ты мчишься, время? Разве плохо быть маленькой, когда ты всем нужна и весь мир огромный в одной комнате детской помещался, когда много игрушек и даже магнитофон потом казался игрушкой, хорошей и нужной. Не надо было тратиться на модные диски, где по радио, где по телевизору запишет, а то и одноклассницы, у которых с деньгами полегче, помогут с кассетами.
Вот и все, круг замкнулся. Она работала медсестрой во второй областной больнице. Но сказать, что там забывалась, то вряд ли.
Сидит она как-то за деревянным барьерчиком в коридоре на медицинском посту, а к ней врач молодая подошла, ну каких-то лет на семь старше, если считать, что Тане только что девятнадцать исполнилось. И вроде бы невзначай, малень¬кое такое сомнение заронила, когда Таня свадебные фотогра¬фии показала, а потом армейскую мужа, он рядом с товарищем стоит, таким же офицером, крепким, красивым.
— Э, девочка, смотри, пока ты здесь, как еще он там? — сказала то ли в шутку, то ли свои обиды душу терзали, да только обронила слово, а назад-то не вернешь, и отошла. Соб-ственно, что она такого сказала? А Танечка думает, ну надо же, ну зачем так, она ли не переживает, не волнуется за него? Все-таки за границей служит. И были-то не больше месяца, считая и свадьбу, а врозь-то уже четыре месяца прошло, и кажется, конца и края не будет.
— Оля, а Оля! — позвала она дежурную няню, — иди, посидим вместе. Ты рассказала бы про себя, как там дружишь со своим? Хороший парень? На вот посмотри, я еще и другие свадебные фотографии принесла, это любительские. Те, что из ателье — цветные, ты, наверное, все видела. Видишь, какая я здесь смешная.
Они увлекаются фотографиями, смеются тихо, чтобы не ме¬шать больным. Ночь, первый час. Разговаривают они тихо, а звонок вызова, по небольшой коробке соединенный со всеми палатами, звенит громко и долго. Танечка выключает, чтобы звон прервать, но через секунду он опять шумит. Кому-то плохо. А в палатах одни пожилые, молодых мало — некогда им болеть, немного поболеют и быстрее за дела. А вот им
вроде бы спешить некуда. И так всю жизнь спешили, а теперь и поболеть можно, подлечиться, пожаловаться медсестрам да врачам на жизнь свою одинокую, никому не нужную, даже своим детям. Обидно им, да что делать, разве только пожелать своим детям такого же одиночества в старости? Да только кто же своим детям, родным кровинушкам, зла пожелает? Разве что враг какой бессердечный. Пока Танечка уколы делала, Оля помогала лекарства на утро рассортировать, вдвоем-то веселее. Вроде бы все успокоились. Чтобы не заснуть, начала ей Оля о своих страстях рассказывать, о том, что с ней недавно про¬изошло. Она девчонка отчаянная, ничего не боится, а может, и боится, но не признается, кто знает? Но она такое расска¬зывает Танечке, что той жутко становится, и только думает, как хорошо, что она никуда не ходит и ничего не видит, иначе трудно в жизни бы ей пришлось.
— Ты слышала, наверное, про рембригаду.
— Не особенно уж там. Это про каких-то ребят?
— Да не про каких-то, а про определенных. Ты Сашку Кузнецова знаешь?
— Это что в параллельном классе со мной учился?
— Да, такой смазливенький. В общем, джинсы они прези¬рали. Тех, кто на дискотеку ходит, тоже презирали. Но ходить они туда ходили и продолжают ходить. А рассказывают про них такое, что обхохочешься до слез. Их человек пять, сынки разных начальников, подъезжают на машинах, чистенькие, в костюмчиках безо всякой фирмы. Трое на входе ждут, а двое за залом посматривают и жертву выбирают. Знаешь, не просто какую-то там пустышку или ту, что по рукам пошла, а вот именно хорошую девчонку, которая просто потанцевать при¬шла, гордую.
Дверь палаты напротив медицинского поста тихо приотк¬рылась, выходит старичок, видно, ему не спится.
— Дочка, а дочка, дай что-нибудь снотворного, а то не могу заснуть.
— А? Что вам, дедушка? — Таня начинает рыться в шкафу, ищет снотворное. А может, вам врача дежурного позвать, она вас послушает?
— Не надо, не надо, я как-нибудь до утра. Оно же, знаете, деточки, как полезут в голову страсти, я же воевал, а там
сколько крови насмотрелся… Ладно, доченьки, зачем вам это знать? Живите спокойно. Нет войны и хорошо.
Он взял снотворное, здесь же выпил из стаканчика и ушел, что-то прошептав. Но Таня первые слова услышала: «доченьки, доченьки».
— А кто это? — не утерпела Оля. — Ты его знаешь?
— Нет, он недавно поступил, к нему еще никто не прихо¬дил. Ты дальше рассказывай.
— Ну так вот, и я недавно чуть не влипла. Стою я как-то одна, в это время мой отошел с дружками покурить, а двое ко мне из рембригады приближаются.
— Слушай, Оля, а почему «рембригада»? У них что — отцы строительством занимаются?
Оля усмехнулась:
— Ты что же, Танечка, такая недогадливая? Они же ремон-тируют нашего брата.
— Какого это нашего брата?
— Да кончай ты наивничать? Ну нас с тобой, молодых девчат ремонтируют. Мы же нормальные, так им нравится из нас доступных делать.
— Страшно все это, а куда же милиция смотрит, люди?
— А туда же. Никто не признается. Вот так же к одной девчонке подошли, она из любопытства пришла на дискотеку. Дома-то ей надоело. Ну и решила посмотреть, как тут да что тут. А с парнем дружила. Он так же как мой, курить-то от-лучился. И, главное, молча сволочи подошли и начали отти¬рать к двери, к выходу. Она и слово боится сказать. По бокам ударили, где почки. Куда уж там убегать, еле двигалась под ручки. В машину посадили и к себе на дачу, там попользо¬вались и проводили.
— Ну а почему же в милицию не обратились?
— Подойди, обратись да сумей доказать. Они же тебя и обвинят, свалят все на ее парня. Скажут, что это она с ним, его и посадят.
— Неужели это так, ведь у нас строго с этим. Особо не жалуют, хоть ты начальник, хоть рядовой.
— Не знаю, может, и так. Но я вот тоже недавно чуть не влипла, да хорошо Сашка Кузнецов узнал меня, своим друж¬кам сказал, чтобы отпустили. Так я теперь все — на танцы ни одной ногой! Хватит, сыта по горло.
Они сидели молча. Не звенел звонок вызова. Никому они не были сейчас нужны, и какое-то неприятное чувство посе¬лилось в душах их.
«Какая-то дикость, — переживает Таня, — черт знает что. Ну как все это, просто, взяли повели, изуродовали человека и все, и конец. Ничего не понимаю. Лучше жить, конечно, семьей, никуда не ходить, быть только вместе с мужем, и не нужен никто».
Хотелось спать, но особо и спать уже они не могли.
— Господи, — думала Таня, — ну когда же он письмо пришлет? Ну нет же больше сил терпеть: он там, а я тут, ну сколько можно? Вначале писал, что вот-вот в военном городке дом сдадут, вроде бы к ноябрьским праздникам обещают квар¬тиру дать, через месяц после того письма, когда уж праздники прошли. Вот-вот, к Новому году, а он уже и праздник на подходе, две недели осталось, а письма больше не было. Нет, больше так нельзя жить. И без вызова никуда не уедешь. Как тяжело так жить…
У каждого свои думы, заботы в голове.
«У Татьяны хоть какая-то определенность, все же муж, и офицер — не какой-нибудь там прапорщик, — переживала Оля. — А куда тут деваться, когда вот только что на днях узнала о том, что беременна. А кому пожалуешься? Не матери ведь родной, не она ли ее оберегала: когда в медицинский не поступила, сама сюда и привела — работай, дочка, зарабатывай стаж, а потом через два года уж наверняка поступишь. По¬ступила, как же. Вместо того, чтобы к экзаменам готовиться, влипла вот. Не жизнь, а одни страдания. Парень-то он — женатый. Вот даже Татьяне как объяснить? У нее-то все про¬сто. Наивная простота. Она думает — и в жизни все так про¬сто: „куда милиция смотрит?”. Да туда же, куда и мы все, как будто все слепые. Оно явно черное, а мы все — белое, белое“. Девятнадцать только исполнилось, жизни еще не видела, а теперь с этим ребенком. Да хоть бы отец был рядом нормаль¬ный. А то как узнал — и заволновался: „Видишь ли, не могу, потому как дети, не бросишь их, трудно ведь им будет...“ А ведь до этого клял свою жену, мол, не могу, все кончено, сколько можно терпеть! Болтун. И все таки, злись — не злись, а если бы рядом был — все простила...»
Каждый переживает молча, никто из них чужих мыслей читать не может и поэтому, не зная друг о друге и половины всего того, что творится там, за закрытыми от чужого глаза дверцами души, а свое оно уже изболело и переболело, они порой уставали от собственных бед, привыкали к ним, а по¬этому решили погасить свет, слабо освещавший коридор, и стали ложиться отдыхать. Здесь же, рядом с медицинским по¬стом, стояли два дивана. Вот на них они и прилегли, пока не зазвонит звонок и не замигает лампочка вызова…
Ну, вроде бы и ночь прошла, половина пятого. Пора и уколы делать. Распорядок есть распорядок, и никуда не де¬нешься.
К восьми все дела сделаны. Татьяна и Ольга сдают смены и расходятся в разные стороны. Они еще не сразу и встретятся, потому что их дежурство может не совпасть.
Шапка на Тане кроличья, без претензий. Пальто простень¬кое, но теплое, с воротником. Все подобрано со вкусом. Вот только сапоги дороговатые, зато крепкие, теплые, все-таки не кожезаменитель. Народ навстречу идет, в основном — деловой, все спешат, всем некогда. Только вот Саша Кузнецов, не то-ропясь, идет навстречу. Скромный такой на вид, обыкновен¬ный парень. Татьяна его хорошо знала и раньше не обратила бы внимания, ну «привет» и «привет». Но сейчас она невольно затормозила. Господи, ну что он — кинется что ли на нее прямо вот здесь, на улице? Что ведь только в голову не по¬лезет, вот испугалась, хотелось в сторону через дорогу уйти. Да поздно, вот он уже рядом и не свернешь, не поймет. За¬подозрит и потом ей еще хуже будет. Раньше-то ведь не бо¬ялась ходить на ночное дежурство, а теперь будет бояться. Ну зачем она затормозила шаг?
— Здравствуй, Танюша, как поживаешь?
Глаза внимательные, цепкие, все осмотрел, оценил, взвесил, глазами раздел. Нет, видно — такие его не устраивают, не тот товар. И глаза потухли, неинтересно.
— Ничего. А ты?
— Как видишь, иду с ночной смены, сторожем в детсаде работаю, три дня выходных, в институте на заочном учусь.
—А, ну это, конечно, надо, — Таня отвечает вяло, лишь бы отвязаться от его откровенности. И главное, в глаза не смотреть, это самое страшное, еще мать учила: идешь мимо
кучки хулиганов — не смотри им в глаза, вцепятся, не отста¬нут, если взгляд со взглядом сойдется. И вдруг независимо от нее, она ведь секунду назад уже приказала себе идти дальше, дальше и не оглядываться, проклятый язык:
— Говорят, ты еще на полставки в стройбригаде работаешь?
— Не понял, — в глазах Саши Кузнецова появился интерес и, не сделав шага от Татьяны, он останавливается и вполобо¬рота смотрит на нее. — Извини, Танюша, я тебя не понимаю, ты о чем?
Татьяне бы опомниться, сказать, что пошутила, но иногда ей было все равно, кто перед ней и что будет с ней дальше.
— Извини, я пошутила…
Саша Кузнецов облегченно вздохнул, но тихо, еле слышно сказал:
— Шутница…
— Так вот, я не пошутила, а ошиблась, не в стройбригаде, а рембригаде.
Кузнецов замер в ожидании. Какой-то странный, неожи¬данный разговор. Еще никто с ним так не разговаривал.
— Продолжай, продолжай, я тебя внимательно слушаю. — Он берет неожиданно крепко за руку, осторожно сжимает ее. — Пойдем, посидим в кафе, поговорим, мне очень интересно, что обо мне иногда говорят, это очень интересно.
«Влипла, — подумала Татьяна. — Но руку не вырвешь, да и убегать, вроде бы, неприлично, ведь сейчас день, что он может с ней делать? Да ничего. Он же трус, это он ночью с дружками смелый». И неожиданно соглашается:
— Пойдем.
Они идут в ближайшее «Кафе-мороженое».
«Интересная встреча, — думал Кузнецов, идя рядом с Тать-яной и не выпуская ее руку. — Очень даже интересная, но какое будет расставание — это мы посмотрим. Никуда она не денется. Лишь бы все обдумать до мелочей». Как ни странно, он повел ее не в кафе, как сам предполагал, а в ресторан. Деньги, правда, были, и не для нее он собирался их проса¬живать. Но назад пути не было. «Черт с ними, с деньгами, — решил он, — а то ведь и сроком не отделаться, влепят пулю в лоб после приговора, и прощай, белый свет». Он почему-то уверенно считал, — за то, что они там делали, на дачах, может быть только пуля. Не раз приходил и во сне к нему этот

конец. Но почему он? Он же только исполнитель, все осталь¬ное делают они, именно они — эти сыночки с чистовыбри- тыми щеками. И все-таки страшно. Вот она, первая ласточка. Даже те, которых они приводили, молчали от страха.
Эта же спокойно залепила ему и идет, словно с мужем, рядом. Интересно, кто же ей показал на него? Очень даже интересно. Смелая медсестричка. И вспомнил, как отец рас¬сказывал ему, когда-то спокойному, аккуратному мальчику, когда он собирался писать сочинение о войне, как трудно приходилось медсестрам там, где было много крови и мало радости. Ну так что, это было когда-то, а может, и неправда, и теперь то, что отцы не успели прожить, должны прожить они, их сыновья. Иначе, в чем смысл жизни? Лишь в том, чтобы вкалывать и вкалывать, а потом жить только одними воспоминаниями о первой получке, первых ботинках, часах, пиджаке или костюме? Но ни разу отец не рассказал, как он бывал впервые в ресторане. Он просто там не был, потому что не имел в кармане лишних денег, «мошна пуста», как он любил говорить.
Не такие отцы у тех ребят, с которыми он дружил. Конечно же, нет. Занимают хорошие посты целеустремленные, знают, что они хотят в жизни, да и детей своих обеспечивают. Правда, он понимает, что нужен друзьям своим как «принеси да по¬дай». Но и он скоро, в этом он уверен, достойное место займет в их компании. Будет своим человеком, на равных, и кого-то будет сам заставлять приводить ему хороших, неиспорченных девушек. Какую он пожелает, а не тех, что сами на шею ве-шаются.
Официант принес графинчик сока.
— Сама понимаешь, — развел руками Саша Кузнецов, — сухой закон ввели, да и не пью. Вот так вот мужчины и вырождаются у вас, у женщин, на глазах. Сперва сок, потом на воду посадят, потом на цепь и заставят гавкать, когда вам все это надоест наблюдать.
— Зачем же ты мне такие гадости говоришь, — тихо говорит Таня, — нахватался, все знаешь, все понимаешь. Думаешь дол¬го так прожить: днем, если на тебя смотрят, сок пить, а по ночам… — И замолчала. Она его ненавидела и поняла это только сейчас, смотря на его руку, державшую стакан со сли¬вовым соком.
— Продолжай, продолжай, — заинтересованно попросил Саша, — мне это очень интересно. Люблю, когда меня вос-питывают.
— У-у-у, тошнотик, — прошипела вдруг Татьяна и вышла из-за стола, чуть не сбив официанта с подносом, он спешил их обслуживать. И Саша Кузнецов не стал ее догонять.
«Черт с ней, — подумал он. — Надо же все-таки и пере¬кусить. Ничего, перебесится, цаца выискалась, моралистка проклятая. Надо своим ребятам подсказать, чтобы придавили ее где-нибудь в уголочке без него, а главное, чтобы язычок не распускала без меры, а расстрел подождет. Он еще не по¬жил как следует. Все-таки за их спиной отцы, а уж они не дадут в обиду, вытащат откуда угодно. И откуда же у этой девчонки такая независимость? Ну ладно бы ее тронули. Но ведь чистенькая проходила до замужества, ну и черт с тобой, живи. Нет — лезет, что-то выискивает. Видишь ли, правды захотелось. А правда одна: жить — пока живется, иначе завтра на горло наступят, дышать нечем будет. Праведница выиска¬лась. Они вон одеваются, фирма им уже надоела. А он и фирмы-то еще на толкучке отхватывал у таких же втридорога. И — все счастье. Корчат из себя: видишь ли — будущие жур¬налисты, международники, дипломаты. Еще не поступили, а уже уверенность: что ты, у нас — отцы. А он что — без отца? Вы-то еще пока после школы отдыхаете, а я уже учусь. Не все же время быть у вас в услужении. И вот — на тебе: за все хорошее, что кому-то делал и удовольствие доставлял, — приговор от какой-то соплячки. Ну и ладно, это еще посмот¬рим, кто прав, а кто виноват.
Черт, где же она живет? Ничего, ее же подруги и скажут. Ну что же, вечерком подождем и поговорим. Днем они все смелые, когда рядом люди ходят, а вот вечерком посмотрим, что такое стройбригада и что такое рембригада. Шутница, бол¬тушка проклятая, гнида, давить такую сволочь надо. Без таких как-то спокойнее жить на свете, дышать легче, некому будет на совесть давить, мораль читать.
Он аккуратно доел, что заказывал, промакнул блестевшие от жира губы салфеткой, подозвал официанта, расплатился и вышел из ресторана. И хотя мысль о пуле не исчезала, он все-таки надеялся еще прожить. Червь ведь и тот, если его резануть пополам, он ведь также хочет жить, извивается и
часто выживает, а чем он хуже его, неужели он больше на¬следил, чем другие?
Не так-то и далеко отошла от ресторана Татьяна, когда ее догнала Оля.
— Танюша, ну как ты?
— А что такое, ты откуда, ты же домой шла, откуда ты взялась?
— Да брось ты, я за тебя волновалась. Я ведь издалека его еще увидела. Ты что-то задумалась, а я смотрю — он идет, думаю, ну надо же — совпадение, только про него ночью говорили, а он — вот он, объявился, словно телепатия какая- то. Ты что? Ты что так смотришь на меня? Что я такого плохого сделала? Дурочка, с кем ты решилась связаться, да он же тебе всю жизнь погубит. Он, знаешь, какой? Не заме¬тишь, как в его руках окажешься, да еще письмо организует твоему мужу, чтобы отбить тебя от него. Ты его еще не знаешь.
Татьяна усмехнулась:
— Слушай, Оля, ну причем тут я? Ты что же думаешь, я с ним в ресторан пошла отпраздновать нашу встречу? Да по¬шли вы все куда подальше! Что ты ко мне пристала? Все, уеду, не могу больше.
Так она и ушла, а Ольга еще долго стояла и не могла понять, что же все-таки произошло между Татьяной и Сашей Кузнецовым? Странно, странно.
Попала Татьяна домой не сразу, заходила в булочную, мать просила половинку серого купить да сухарей горчичных, да и хотелось немного побродить по городу. Было у нее любимое место у Петровского спуска. С него хорошо видна другая часть города, за мостом, где от всей души дымил и красными, и желтыми, и черт знает какими дымами металлургический ком¬бинат.
Дома мать обрадовала, она тоже чуть раньше ее с ночного дежурства вернулась, работала в другой больнице медсестрой и иногда смены у них совпадали:
— Пляши, Танюша! Письмо от твоего любимого, ненагляд¬ного. Пишет, что опять твой отъезд откладывается на три ме¬сяца, никак дом не доделают. И хорошо, поживешь с нами.
— Слушай, мама, ну сколько раз я тебя просила. Ты что — бестолковая, не понимаешь, что чужие письма нельзя чи-
тать? Или тебя в школе учили вскрывать и читать чужие пись¬ма?
— Дочка, да ты что? Слушай, на кого ты похожа, что с тобой? Ты же бледная. Господи, что ты несешь? Кто кому чужой? Выпей водички, я тебе корвалолчику… Ну надо же так…
— Отстань ты от меня! Отстаньте вы все от меня! Что вы меня мучаете? Я не могу больше так жить. Я сегодня же поеду к нему, я больше так не могу! Да что вы за люди такие не-понятливые?! Я здесь больше ни дня не останусь. Я ненавижу всех вас, вы что сговорились, вы мне завидуете… Ну почему ты меня не остановишь? Что я такое говорю?..
Две недели Татьяна не выходила из дому, она сильно пе-реболела. Врач попросила ее успокоиться и сказала, чтобы она не волновалась, тогда все быстро пройдет. И действительно, когда Татьяна перестала думать о Саше Кузнецове, о муже, то стала быстрее поправляться. Решила, что действительно лучше не волноваться, оно так проще. А то ведь можно и сорваться, и жизнь отпущенную не прожить, а она только начинается. Но вот какая? Этого еще не знала. Да и не очень хотела знать. Что-то сломалось в ней. Взрослую жизнь она представляла совсем иной, более светлой и возвышенной…
Бурякову
13:51
Я правильно понимаю, что Вас нигде не печатают, ни одно издательство Ваши произведение не принимает и свои рукописи так маниакально выкладываете на сайт ???
Виктор Буряков
13:47
«Уточняется, что состояние Лисина с начала текущего года выросло до $20,19 млрд. В свою очередь состояние Мордашова приравнивается к $20,18 млрд. Ранее сообщалось, что журнал Forbes составил рейтинг наследников самых богатых предпринимателей России.
Газета.Ru»
12:05
хи-хииии Вихтору на 13:47
20:56
… хихи… Вихтор, ФОРБС — п… здабол, наши поцаны самые честные во всём мире!… хи.
ХХХ
00:04
Ты пидо… с!!!
ZZZ
10:44
И ты пидо… с!!!
Николай Иванович
07:02
Буряков а не стыдно чужие деньги считать? Какое вам дело кто сколько зарабатывает? Тебе не все равно.Ладо сам бы был тружеником, а то бездельник и лодырь, только и может считать кто сколько зарабатывает. Позорник.!
Виктор Буряков
13:46
Не чужие а липецких тружеников, которые строили НЛМК, тупорылый НИ.
валерий
07:51
Николай Иванович ты покопайся до 1380 года там тебе узбеки оставили кули с го*ном
валерию
10:45
жопе слова не давали!
Святорус
11:22
Начинаем сбор подписей для подачи в суд на Левина. Замерил давление воды в водопроводе на ул Фомичевой — 0,5 атмосферы и зимой и летом. Проверим сколько шайб уменьшающих стоит в колодцах и будем наказывать мэра. Никакие отмазки не пройдут — ты главный в городе, тебе и отвечать. А то бабло они трясут, а свои обязанности выполнять не хотят, достали! Позже сообщу когда начнём.
хи-хи на 11:22
21:23
Неправильная подача информации.

ЖИТЕЛИ г.ДАНКОВА!!! Если у Вас отсутствует водонапорное давление для подачи ВОДЫ, оставьте свои координаты (р-он, улица). Постараемся решить нашу общую ПРОБЛЕМУ!!!
Виктор Буряков
14:46
Виктор Буряков. Рассказы.1981-1987 гг ПОВТОРНЫЙ СБОР
Еще в детстве, когда он прибегал к матери со своими оби-дами, она горевала и только одно просила — не надрывать так себя, иначе трудно в жизни придется. Слова ее он часто вспоминал, когда вырос, но ничего с собой поделать не мог…
В этот совхоз Сапожков попал после института, по распре-делению, и его сразу же поставили механиком по сельхозма-шинам. Прежний механик крепко с директором поругался и в разгар уборки переметнулся в другое хозяйство.
Директор на утреннем наряде объяснил, поглядывая на Са-пожкова с долей иронии, что хотя план хозяйством выполнен, половина картошки в земле осталась из-за недавних дождей, и районное начальство требует повторного сбора. А значит, многое зависит от молодого специалиста Геннадия Сапожкова, от его оперативности.
Сапожков, не вставая, ответил, что техника сильно подбита и нужно пустить в ход еще пару новых копалок. Тут все за-шумели, заспорили, мол, вот она, молодежь, только на новое поглядывает, так любой сможет. А попробуй на старой, как оно в былое время. Но всем ясно: упустишь хорошую погоду
— тогда и сам Бог не поможет. Дожди такие вольют, что на поле до морозов не влезешь.
А по району с картошкой только в их хозяйстве все хорошо сложилось, школьников обещали из города подкинуть, благо рядом совхоз находился, в каких-то пяти километрах по ас-фальту.
Когда кинулись выпускать новые копалки — выяснилось, что некоторых запчастей не хватает, и Сапожков на прико-мандированной машине бросился на районную торговую базу. Пробыл там недолго, быстро выписал все недостающее, и к обеду картофелекопалки, подцепленные к «колесникам», ушли на поле.
Все, что зависело от него, Сапожков сделал и только подошел к механической мастерской, как подскочил на «Ниве» директор.
— Срочно, Сапожков, собери всех специалистов — и за мной. У тебя есть машина?
Сапожков показал на закрепленного за ним шофера.
— Вот и хорошо, приезжай с ними на картошку, там ЧП,
— сказал так и, хлопнув дверцей, укатил, только пыль стол-биком долго еще держалась по следу.
Непрошенных помощников на поле собралось порядочно. Пестрые согнутые фигурки людей, приехавших из города на машинах, велосипедах, мотоциклах, расцвели по перекопанно-му полю. Они торопились взять из земли все, что, как они думали, уйдет под зиму.
Кто пустил такой слух — было неясно, но факт — налицо, и необходимо что-то делать. Но на делегацию специалистов народ — ноль внимания.
Поле большое и уговорами не обойтись: сегодня не оста-новишь это нашествие — завтра жди большее. Поэтому на машинах разъехались по полю, заставляли ссыпать картошку в кузов. Умнее директор придумать не мог, не вызывать же милицию. Засмеют потом другие руководители, скажут, что же ты за директор, если в своем хозяйстве не разберешься.
В такую ситуацию Сапожков попал впервые, ему было не-стерпимо стыдно и за себя, что отбирал картошку, и за тех, кто самовольно тащил ее. И он не столько помогал завгару Панкратову, сколько молчал, когда тот внушал очередному сборщику с велосипедом:
— Ты лучше бы пришел к нам да помощь предложил. И деньги бы имел, и картошку в придачу. Читал объявление в газете?
Тот отрицательно покачал головой.
— А то ведь обнаглели до крайности: от тракториста тре-буют, чтобы лучше распахивал.
— Я не требовал, — тихо отбивался «обнаглевший» мужик. — Это Петька, шофер с автобазы, он на матине приезжал.
С поля, поняв, что влипли в неприятную историю, в ос-новном, все поуходили и поразъехались. Этот же уперся, ме-шок свой не отдает, и Панкратов терял терпение:
— Что ты Петьку подсовываешь? Как твоя фамилия?
— Не скажу. На работу хочешь сообщить?
— Нет, на память, — усмехнулся завгар.
— Желтикова Ивана знаешь? На обменном пункте в «Сель¬хозтехнике» работает.
— Ну, знаю.
— Брательник мой.
— Хо, — вырвалось невольно у завгара. — Так бы и сказал. Я же вместе с ним в техникуме учился. Ладно, забирай и побыстрее отсюда. В следующий раз поумнее будь, не на свой огород заехал.
— А я что, — осмелел тот, — баба моя как узнала, что поле выбрали — ей сын мой сказал — да перепахивать будут, вот и пристала: давай да давай, все равно пропадет. Стал бы я позориться.
— Бабы — это такой народ, — согласился завгар и попросил у того прикурить.
Желтиков достал сигарету и протянул завгару и Сапожкову. Покурили, поболтали о том, о сем. С другого конца поля махали, чтобы закруглялись и ехали назад в контору. Сапожков успокоился, поняв, что больше ему не придется отбирать меш¬ки, и на душе его посветлело, когда он представил, что через какое-то время придет к хозяйке квартиры, умоется, напишет письмо родным и пообещает приехать к ним на ноябрьские
271
праздники. Уборка закончится и со временем будет посвобод¬нее.
Завгар, с виду широкоплечий, характером упрямый, был старше Сапожкова ненамного, но директор уважал его за на-пористость и, когда рассматривал диплом института Сапожко¬ва, посоветовал подружиться с ним:
— Опыта у Панкратова много, плохому не научит, не гор¬дись, что у тебя высшее образование.
И хотя Сапожков не гордился своим дипломом, потому что во вкладыше много троек было, но дружбы особой у них не получилось. Наверное потому, что Сапожков холостой, а у Панкратова уже двое ребятишек, а может, и другая причина. Да и на работе не особенно общались, так, за руку подержатся и все. Не все в Панкратове нравилось Сапожкову, особенно его умение из любого положения выходить.
— Ну все, отстрелялись, — хлопнул тот Сапожкова по пле¬чу. — Пора, шеф нас ждет с отчетом. — И, подпрыгнув на колесо, заглянул в кузов. — Улов неплохой, наверное, — в милицию сообщит.
У края лесополосы их цоджидал бригадир полеводства и попросил пройтись по лесополосе да мешки пособирать, кое- кто пооставлял впопыхах да в надежде, когда стемнеет — на машине подъехать.
Дело оно, конечно, нужное, почему бы и бригадиру не по¬мочь. У него вместо левой руки — протез, это еще с войны. Шли по лесополосе не спеша, собирали мешки, сумки разных размеров да на дорогу вытаскивали. Сапожков даже вспотел, рубашка намокла, кусты за брюки и куртку цепляются.
Но они продвигались дальше. Солнце, порванное деревьями на куски, шло за ними. Они хотели выходить уж на дорогу, да по левой стороне разговор тихий послышался. Насторожил¬ся Панкратов, заставил Сапожкова стоять на месте и палец ко рту приставил.
А из-за деревьев мужской голос с хрипотцой:
— Счас разъедутся — мы и выйдем. И не бойся. Что мы, через забор к ним залезли на дачу? Поле широкое, конца не видно. И что им наше ведерко да рюкзак? Кто пошустрее, тот на машинах да на велосипедах все уволок.
Некоторое время помолчал: или не доверял тишине, или что-то шептал, и потом — погромче:
— Ничего, сам видел, как он с тем договорился, видно, за деньги отпустил. Пусть тронут только, так и загремят со своих постов, специалисты вшивые.
За последние слова Панкратов обиделся, до этой минуты он не хотел связываться, болтать из-за какого-то рюкзака, но тут нервишки подвели. Сапожков было придержал за рукав завгара:
— Слушай, кончай, пойдем отсюда.
Панкратов взбеленился:
— Ты что, с нулем самолюбия? Или честность через край прет?
Впереди зашелестели листвой и притихли в неприятном ожидании, прислушивались к их перепалке.
— А ну, выходи! — зло заорал Панкратов, шагнул и стол¬кнулся лоб в лоб с мужиком, который поднялся из-за куста.
— Кого ты вшивым специалистом называл? Кому взятку давали? Вас сюда кто звал? — схватил Панкратов его за ворот зеленоватой куртки. — Ты пришел нам помочь, когда людей не хватало? Я не видел тебя, когда эту картошку жуки пожи¬рали. Одни стебли оставались. Ты где был, помощничек? Я же знаю, ты из пивнушек в городе не вылезаешь, остатки у других себе сливаешь. Мой хлеб ешь! А я — сволочь?
Мужик с отечным лицом, трясущимися руками не то от страха, не то с похмелья, пытался оторвать руку Панкратова от своего ворота, но силы были неравные.
А Сапожков, как заводной, повторял одно и то же:
— Кончай самовольничать, Панкратов, пусть милиция раз-бирается, кончай.
Женщина в потрепанной одежде, рослая, под стать мужику, в резиновых сапогах, размазывала слезы грязными руками и просила Сапожкова отпустить их домой.
Но он понял одно — надо что-то делать: или молчать, тем самым быть на стороне вот этих, приехавших за чужой кар¬тошкой, или поддержать Панкратова. Решил сделать послед¬нее, чтобы не быть в глазах Степана сопливым мальчишкой, и дернул за угол рюкзака, висевшего за спиной у бабенки. Но она, поняв, что слезы не помогут, заорала дурняком:
— Это что же, да по какому праву, разве мы чужое украли? Это все обчественное!
— Хватит с ними рассусоливать, — ожесточался еще больше Панкратов. — Надо в милицию их сдать, там с ними разбе¬рутся. Этот тип, видно, давно дорожку сюда протоптал, сам видел, как на рынке картошкой торговал.
Баба опять заныла. Голос у нее густой и хриплый, голубые когда-то глаза выцвели.
— Родименький, да я же издалека, к брату приехала, из-под самого Саратова, волжанка я, с картошкой у нас недород.
— Тьфу на вас, — чертыхнулся Панкратов и махнул на них рукой.
— Провалитесь вы пропадом со своей картошкой.
Первоначальная злость пропала, да и Панкратов подумал,
что в таком запале недалеко до греха. Ударишь, а потом по-пробуй докажи, что необходимость была. И где-то в душе был даже благодарен судьбе, что рядом стоял Сапожков и в кри-тический момент помешал.
Когда уже уезжали в машине с поля, Панкратов весело хмыкнул, вспомнив недавнюю сценку, покачал головой и по-хлопал Сапожкова по плечу.
Довезли до асфальта напуганных бабу и мужика. Вылез Сте¬пан из кабины — он сидел с краю — и смотрел, слезли они или нет. Рюкзак оставался в кузове, и они боялись его брать. Тогда Панкратов с подножки лихо прыгнул в кузов на кар¬тошку и выбросил рюкзак на обочину дороги, тот мягко ухнул. Потом выглянул из кабины и помахал им рукой, крикнув:
— Привет голодающему Поволжью! В следующий раз что- нибудь умнее придумай, а лучше не попадайтесь, враз в ми-лицию сдам.
Они так и остались на асфальте у порыжевшего рюкзака, и пыль с полевой дороги мягко оседала на асфальт.
В природе было такое состояние, когда еще не холодно, но уже и не жарко, летала паутина бабьего лета. Опустошен¬ному за такой короткий промежуток времени Геннадию было безразлично, куда везет его Панкратов. Главное — лишь бы не возвращаться в мастерскую. Хотелось посидеть где-нибудь, чтобы было спокойно и его никто не трогал, а еще лучше — заплыть подальше, на середину Дона, и полежать на спине, понаблюдать за облаками, смотреть на небо. «А то ведь все суетимся, так и не заметишь, как молодость отлетит как по-следний листок», — мысленно пожалел он себя.
— Ну, куда поедем, Ген? — толкнул его в плечо Панкратов. — Хорош тосковать. Хотел тебя домой свозить, моя давно мечтала с молодым специалистом познакомиться. Да ладно, в следующий раз, — и подмигнул Сапожкову. — Смотри, старик, не отбей: ох и смотри. — И словно мысли угадал: — Айда на речку, последний вечерок теплый схватим. Хоть будет что вспомнить зимой у печурки. — И размечтался: — Возьму-ка я, Гена, путевку да махну на юг. Там, говорят, в декабре тепло. Как думаешь, в декабре в море купаются?
— Не знаю, может и купаются, — немножко смягчился Сапожков. Ему уже неудобно отвечать на такой напор откро-венной доброжелательности Панкратова своей мрачной физи-ономией. — А лучше летом.
— Э-э, дружок, — протянул печально Панкратов, — попал в сельское хозяйство — забудь про лето: кто же за машины на уборке отвечать будет? Нет уж, это не про нас. Да оно и здесь, на Дону, можно неплохо по ночам купаться.
Подъехали к подобию пляжа. Прямо за деревней, здесь, река делала поворот и намыла много песка на берег.
Лягушки по-наглому таращились с листьев на воде, и, как ни пытался Панкратов попугать их голышами, сидели, не ше-лохнувшись.
— Вот это выдержка, — восхищался Степан. — Ну как, будешь купаться? — и, не дождавшись ответа, прыгнул в воду.
Лягушки от такого прыжка попадали с насиженных мест и долго не показывались. Геннадий подошел, не раздеваясь, к воде и погладил поверхность ладонью. Теплоты летней не бы¬ло, но после такого жаркого лета да хороших осенних дней, в принципе, купаться еще можно. Но он передумал.
Водитель, молодой парень, включил приемник. Весь разби-тый, корпус был заклеен изолентой. Он бросил на песок кур¬тку, чтобы не мешала отдыхать мелкая галька, и разлегся, рас¬кинув ноги в стороны, прямо в одежде, подложив руки под подбородок.
— А неплохой мужик, — качнул он головой в сторону под-прыгивавшего в воде Панкратова. — Не жадный. С путевками нас не обижает.
— Не в этом счастье, — отозвался Сапожков.
— Как? — не понял паренек.
— Я имею в виду путевки, что не жадный. Не в этом дело.
— А в чем же? — возразил тот. — Что я — крохобор какой? Мне лишнего не надо, но что заработал — отдай. Все-таки в командировке, вдали от семьи.
— Все правильно, — спохватился Сапожков. — Я не о том, не путевками человек измеряется.
А сам вспомнил о матери, как он давно ее не видел. И затосковал, подумав, что завтра обязательно пойдет к дирек-тору и отпросится хотя бы на пару-тройку дней — доскочить и проведать, а то что-то жаловалась в письме на боли в же¬лудке. И хлопнул себя по голове. Надо же, забыл спросить, какое лекарство ей нужно. Как раз бы по пути заехал в Во¬ронеж, забежал бы к знакомым ребятам, а они уж точно по¬могут достать необходимое.
Он не стал рассиживаться с Панкратовым, хотя и понимал, что этим обижает его, и отправился в деревню пешком по тропинке. Так лучше думается и быстрее приходит успокоение…
Я
15:48
Витька, а нахера ты этот бред сюда выкладываешь? Это ж сколько ты бедный мучаешься, в пьяной своей молодости ты эту херь в пьяном бреду придумывал, писал, а теперь всю эту чушь набираешь на компе, чтобы сюда выложить. Ты истинно болен дурень?
Тут хорошее предложение поступало в твой адрес — «на кол», мне кажется хорошее дело. Ну или принудиловка в Плеханова вить. Только там тебе помогут губастенький. Фасад магазина сделал? Или опять валишь, что это Путин засрал твой клоповник снаружи и внутри?
Виктор Буряков
15:56
Твой мозг кипит, но всё это не для твоего примитивного ума, это для моих дорогих данковчан, уродец криволапый «Я»
Я
23:33
Нету у тебя никаких дорогих и тем более твоих данковчан. Ты всеми презираем и никакого уважения к тебе нет, проститня ты политическая и марозматик, не более !)))
руки Бурякова
16:41
мозг хозяина нас уже изнасиловал, отдыхать не успеваем!!! ((((((((
валерий на 10.45
21:36
главная жопа города данкова можете говорить разрешаю
валерию
13:20
Ты един в двух… лице и жопе???
ХХХ
12:23
В кабинет Алымова врывается Буряков и с порога орет:
— Братан у меня… не встает, что делать ?!!! Алымов испуганно оглядевшись спрашивает:
— А кого Губастый ты здесь е@@ть собрался?
Виктор Буряков
16:27
Виктор Буряков. Рассказы.1981-1987 гг Я УХОЖУ
Тесть и теща, конечно, обалдели от его заявления. Они, наверное, думали, что такого цветочка, как их доченька, вовек не сыскать. Но мало ли им что казалось, да жизнь только другие кренделя выписывает. Не им это рассказывать.
Корни давние пустил тесть в районе: все у него дружки, все его уважают, лишь бы какую запчастичку вне фонда хап¬нуть или оцинкованное железо себе на дачу, — уж какой тут секрет. Можно ведь подумать — до смерти одним узлом за¬вязаны. Дорвался до власти и жует, пока кто из обиженных нарочно кость, какую побольше, в виде анонимки, в горло не всунет. И не прожует, подавится, пока будет комиссию за комиссией встречать, потом перед райкомом да перед проку¬рором оправдываться. Хотя и там его дружки сидят — сделают невинные глаза, потом, глядишь, и отведут грозу.
Сергей Комаров в какой уж раз подкидывал к своей обиде все новые подробности, что вспоминались ему по дороге в общежитие, куда шел, не оглядываясь, прочь от своей семьи. В общем, одна половина семьи шла к другу, чтобы переноче¬вать и успокоиться, вторая половина — его жена, так и не
оторвавшаяся от материнского крыла, — осталась там, с до-черью, куда ему уже не было возврата.
Старинный городок, в который он попал по распределению после пединститута, медленно разрастался. Завод химический, с изношенным оборудованием, порой ночами газил. Общежи¬тие, куда он шел, было химзаводское. Там вперемежку жили и семейные, и молодежь, да кто из армии пришел по комсо-мольским путевкам. Главное для Сергея было — куда-нибудь идти, вот он и шел.
Так вот, грязи он набрался по уши в своих ботиночках, и это еще осень не такая уж дождливая стояла, еще вот сейчас, вечером, и морозец поддал, но все-таки нашел он грязь.
— Вот черт, — шумно ругнулся Сергей, все-таки добравшись до общежития. — Ну и цивилизация, город называется, хим-завод, свой доломитовый комбинат, давно уж могли бы к род-ному общежитию дорогу приличную протянуть.
Но что там дорога, он, в принципе-то, на этой окраине и редко бывал, так, несколько раз к дружку забегал, того куда-то в село посылали, а он тут устраивался токарем, еще до армии пэтэу кончал, вот и пригодилось. «А потом, — объяснял друг,
— если место где в школе освободится, вот и предложу себя».
Хоть бы тот не спал, а то ведь не захотят его будить — и
не пустят, двенадцатый час. Как им — этим идейным вахтерам
— объяснишь? Разве только на пальцах, если глухонемым при-твориться. Или же слезу пустить, мол, не пропадать же ему ночью в грязной канаве, когда даже трамваи не ходят или те же трясучие автобусы. Но в коридоре было пусто и, значит, оправдываться не перед кем, неплохое начало.
— Привет, Мишка!
— Привет, Серега, привет: заходи, раздевайся, ишь как тебя угораздило. Воистину свинья грязь найдет. А бледный… Это ты что? Ну ладно, потом будешь объяснять. Ты, в общем-то, кстати, тут я маленький сабантуйчик организовал, как раз па¬ры не хватало, вот и хорошо. Плащ мы на вешалку и — вот сюда, за шторочку, на крючочек. Хорошо, как раз над бата¬реей. Благодать эти батареи, я тут все сушу, сам видишь — печки нет, прямо как в городе. Ну ладно. Что это ты, дру¬жище, в последнее время возгордился, я уж было думал, ты всерьез своей карьерой занялся и решил не размениваться со мной по пустякам. Ну, ладно, ладно, пошутить нельзя, так уж
прямо и замахнулся, а то сейчас на улице окажешься, друг называется, у меня тут на вахте свои люди. Быстро объяснят, кто я тут для них, заводских, есть. Я мастер своего дела. Зна¬ешь, сколько я им, Серега, разных фигур на оградки для могил выточил? Ты бы им кровную обиду нанес, к моей недостойной физиономии прикоснувшись. Ну ладно, извини, дружище, за мою излишнюю болтливость. Рад, честное слово, рад видеть тебя здесь, в моем логове.
Михаил успевал и говорить, и соорудить чайку, заодно под-мести к приходу гостей, которых он ожидал на маленькое тор-жество — свое двадцатипятилетие. Он еще не познал вкуса семейной жизни и все примерялся то к одной девчушке, то к другой, благо выбор большой.
— Будь уверен, Серега, какую тайну вложил в меня — назад ни-ни, ни под какими пытками, — он присел на корточки, в синем трико, белой майке, кроссовках, прямо перед Сергеем, который как взял в руку кружку с чаем, так и сидел, не говоря ни слова. Но потом, слово за слово, Михаилу стало все по¬нятно. — Значит, дело, говоришь, швах. Ясненько. Лучшей гадости, чем подарить им дочь и внучку, ты придумать, ко¬нечно, не смог; а квартиру снимать для семьи вашей тесть, значит, не хочет. «Я ухожу!» и хлоп дверью, и за счастье се¬мейное ты не боролся. Плохо, дорогой, плохо. Знаешь, как это называется? Измена, ты бросил Татьяну на поле боя, на радость своим врагам. Да, браток, как хочешь, а я тебя осуж¬даю. Ты сам знаешь, я человек принципиальный и если уж что-то скажу, так это точно, без ошибки. Меня за мою прин¬ципиальность знаешь как на собраниях боятся.
И уж на что Сергей пришел мрачный, но он так расхохо¬тался, что Михаил даже обиделся:
— Что ты ржешь, кобель ретивый? Нет, правда, что ты смеешься? Я тебе что — неправду сказал? Да ладно, брось хохотать.
— Нет, ну правда, ты принципиальный?
— Слушай, кончай, ты что, чокнулся? Я же это не люблю, сам знаешь, чтобы надо мной смеялись. Серьезно, а то я ведь, Серега, могу и обидеться. Я, например, сам видишь, с выбором жены очень осторожен, чтобы не пришлось вот, как тебе, по¬том кренделя выписывать по ночному городу. Это хорошо, что у тебя друг надежный. А если я себе какую язву, знаешь —
худую такую, очкастую, как в нашем пединституте — подхвачу, то ты меня пустишь к себе? Хрен с два, это еще бабушка надвое сказала. Ну ладно, полежи пока на тахте, отдохни, да не бойся, не поломается, это мне из красного уголка отдали. Говорят — она там не у места, ну а здесь, сам видишь, у места.
Потом он привел откуда-то рыжую девчушку с двумя за-плетенными косичками по бокам.
— Это Оля, моя подруга. Хочешь, она сейчас свою подругу приведет? Вместе в одной смене работаем, ну и отметим мой юбилей. Ну давай, давай, Оленька, да пошустрее, и не забудьте там что-нибудь с подругой Верой сообразить. Но так, чтоб все тихо, сама знаешь — законы, можем и залететь. Давай, давай, видишь — человек раскис, надо немножко развеселить.
Оленька махнула головой, послушав внимательно Михаила и быстренько поспешила в свою комнату на первый этаж.
— Вот так, понял, старик? — взволнованно ходил по ком¬нате Михаил. — А то раскис, знаем мы этот пол, как с ними надо обращаться. Им и надо немного ласки, а в остальном — нажим, они это любят.
Сергей усмехнулся:
— Это ты что — себя уже знатоком семейной жизни хочешь передо мной показать? Ну так вот, дорогой Михаил, далеко тебе еще до этого. Я вот уже, считай, четыре года в муках провел, но вот ты меня спроси — знаю ли я семейную жизнь? Честно говорю: не знаю. И вот даже свою Татьяну толком не знал. Мы же с ней, вообще-то, прилично дружили, но пони¬маешь, семейная жизнь — это уже не то. Я вот помню, что с первых дней было главное для нее — это переломить меня, доказать, что она — это она, а я — это так, второй план, задворки. А что из этого получилось? Да ничего, сам видишь, кроме убытков для третьей стороны, для моей дочки. А ей и папа, и мама нужны, и никак иначе, ну еще братик там, или сестричка. Без бабушки, или дедушки она еще как-то прожила бы. А вот без меня — папы — ей, конечно, будет паршиво. Я это все понимаю, что я, зверь какой? А вот вернуться к ней в этот дом — нет, не могу. Пусть вначале пережуют то, что я им преподнес. Они же гордые, деловые, они ж думают — со своими связями ох как многого могут добиться. Может, даже потом, когда я сам не приду, попробуют через гороно меня к себе вернуть. Ну уж шиш, ничего у них не выйдет, пусть наслаждаются своей важностью в одиночестве, так будет лучше.
Мишка покачал головой и положил руку на плечо Сергея:
— Да, старик, сильно они тебя накрутили, если ты на такое решился, уж поверь, я-то хорошо тебя знаю. Все же в инсти¬туте ты на глазах был, оно как-то видно, кто на что способен, и подлянки за тобой не водились, это уж точно.
Мишка был искренним товарищем, Сергей это знал, поэ¬тому и пришел именно к нему.
Прискакала Олечка в плетеных туфельках на тонких каб¬лучках, серебристые, блестят. За ней деликатно зашла, прежде постучавшись, крепенькая девчушка, с короткой стрижкой. Видно было, она не знала, как себя вести перед ученым другом Михаилом и очень сильно стеснялась. Михаил протянул ей руку.
— Давайте, поближе, барышня, что-то я тебя плохо знаю, ты у нас на заводе недавно? Оленька, Оленька! — окликнул Михаил свою подружку, та уже возилась с проигрывателем, перетряхнула конверты с пластинками и поставила одну, так что итальянские голоса, хотя и не на полную мощь, шумели, но свое дело делали, и Оленька не сразу его расслышала. Она пояснила:
— Это же моя подруга Верочка, она из нашей деревни, мы вместе в училище учились, только она на год моложе, да потом год в деревне жила, у нее мама болела.
Верочка еще больше застеснялась и дернула Олю:
— Ладно, как-нибудь без подробностей.
Ели и пили молча. Закрылись на всякий случай на крючок и на замок, чтоб незваные гости типа вахтера или комендан¬тши не залетели с проверкой. И уже потом, когда все прибрали подальше от черных глаз, и пустые бутылки, завернув в не¬сколько бумаг, уложили на дно хозяйственной сумки, а ее засунули под кровать, только тогда они начали танцевать.
Сергею от выпитого не стало легче, а наоборот, что-то за-тосковал, задумался. Мишка — этот весь выкладывался в тан¬цах, аж вспотел.
— Серега, кончай дурить, Верочка, ну что ты, детка, совсем завяла, ну видишь — ухажер не в духе, развесели его, что же все такие скромные пособирались здесь. А еще молодые люди, что же с вами будет лет через надцать. Посмелее, посмелее, ну познакомились и хватит грустить, что уж вы так… Вот, это другое дело, пошли, пошли. Ну, а я умолкаю.
Как-то неожиданно, дурачась, Михаил выключил свет, ка¬жется — предложил в окно посмотреть на звезды да рассияв- шуюся, располневшую луну как-то незаметно Сергей прижал к себе Верочку, у нее колотилось сердце, она дрожала, но не оттолкнула его, а, взяв за плечи, словно в медленном танце, прижалась к нему. Он ее поцеловал, она ответила тем же, потом перестала отвечать и только замерла, постанывая, за¬бываясь, потом, словно очнувшись, отдернула свои руки от Сергея и пошла, покачиваясь, от окна к тахте и села, боясь громко и часто дышать. Сергей стоял, не отходя от окна, по¬глядывая на пятнистую яркую луну. Затем, не выдержав на-пряжения, открыл форточку и закурил, держа сигарету у от¬крытого окна. Глаза уже привыкли к темноте, и он заметил, что Михаила и Оленьки нет, а он один на один остался с Верой.
— Я, наверное, пойду, Сережа, а то что-то мне плохо, — подала она через несколько минут свой голос. — А то вы меня будете презирать, я знаю. Наверное, так лучше будет. Лучше, наверное, завтра встретимся.
Он, не отворачиваясь от окна, севшим немного от дыма и свежего воздуха голосом, попросил:
— Не уходи, посидим немного. Ты меня не бойся. Я не наглец, сейчас посидим и пойдешь. Куда тебе спешить, а то вот так когда-нибудь и свою жизнь прозеваешь. Ты стихи лю¬бишь? Нет? В твоем возрасте все мы зачитывались и Ман¬дельштамом, и Юрием Кузнецовым, и Николаем Рубцовым.
— Я, в общем-то, от девчонок слышала, они как-то больше Вознесенским и Евтушенко увлекались.
— Это пройденный этап в нашей литературе, эти уже не то, подотстали от нас, старички. Это Пушкин и Есенин, да Блок — вечно молодые. А они — подотстали. Ладно, не о том речь, я тебе свои прочитаю. Хочешь, могу тебе их подарить.
И он так и продолжал стоять к Верочке спиной, поглядывая на луну, которая постепенно уползала в сторону, начал читать, забыв выставить в открытое окно сигарету, и она уже закан¬чивала тлеть, добираясь до фильтра, начинала жечь пальцы, но он не замечал этого; такого с ним давно не было; он вспомнил о том, что сейчас дочка спит; весь вечер, наверное, спрашивала у матери, где папа. Представил заплаканные глаза жены, а может — и не заплаканные, и лицо, может быть, злое, и порез на щеке подергивается. Он хорошо знал, что если бы не этот шрам на щеке, который немного безобразил ее лицо, он навряд ли был бы ее мужем. И тесть, и теща будущие его боялись, что никто не клюнет на нее. А так бы она ему и не снилась. Уж слишком много было бы желающих иметь ее в женах, как считали ее родители. И вот что без любви получилось… Она-то, может, и удержала бы его, когда он уходил, но они — гордые, как псы цепные, за каждым ее движением следили. И только внучку не задерживали, она так и крутилась между ними: подтравливали, наверное, его, чтобы сердце у него пополам разорвалось. Да черта с два, не разо¬рвалось. Дочурке его оно целое нужно.
Я ухожу…
Я ухожу в синеющую даль…
Стихи шли произвольно, он даже вначале не понял, что читает вслух, и это были не чужие, кем-то придуманные, а его, четкие, горькие строки, им выстраданные. И он даже вна¬чале забыл, что он не один, а еще тут совсем посторонний человек сидит рядом и слушает, слушает то, что творится на его душе; и поэтому, когда последняя строчка оборвалась, —
— Я ухожу… замолчал он, прикусив с силой нижнюю губу. Ему даже стало тошно, что он стоит и несет эту, как, наверное, показалось этой девчонке, чепуху.
— Сядь, посиди, — тихо позвала она. — Не надо так себя расстраивать, садись, садись, мы же слабых не любим, мы сильных любим, чтобы не страшно с таким человеком было. Но это хорошо, что ты добрый, я это почувствовала, правда. Я никогда не вру, даже если меня обижают. Ты, наверное, хорошим поэтом будешь, ты сердцем пишешь, а это хорошо, значит, не врешь. Сердце — оно не дает соврать, правда, это я знаю; а слабым не надо быть, тебя просто не поймут.
Сергей стоял и удивлялся: надо же — пташка, пташка, а что щебечет, словно она его насквозь видит, словно она его лет на несколько старше, ну не по возрасту — так по уму точно.
В окно вроде бы билась какая-то птица, почему-то именно в их окно. Но потом Сергей пригляделся: это била в окно ветка рябины, ветер разгулялся не на шутку.
— Кто там, — испугалась Верочка. — Кто там, Сережа?
Она встала с тахты, сама подошла к нему и прижалась.
— Ты не обидишься за это на меня, ты меня не посчитаешь глупой? Ты ж хороший, я это вижу, у меня глаз верный и сердцем чувствую, ты думаешь — я выпила и раскисла, а я на пол все вылила.
— Я видел, плохо пряталась.
— Ты видел и ничего не сказал?
— Ну и правильно, все это дурость. Я не уважаю, если девчонка пьет. А еще страшно не люблю почему-то, когда пьют пиво. Сядут в буфете и — наравне с мужиками, из кру¬жек.
— А я люблю, — тихо призналась она, — ну знаешь, самую -самую малость. Нет, честное слово, я больше не буду, это я так, с девчонками раз пробовала. Я даже курить пробо¬вала, но бросила, честное слово — сама бросила, ерунда все это, ведь правда?
— Ну ладно, ты иди, мне спать надо. Позови Мишку, где он там, пусть идет.
— А они меня не пустят, они в нашей комнате, наверное — заперлись. Меня, например, Оля предупредила, чтобы я не стучалась.
— Странно, — пробормотал Сергей, — какие-то фокусы, ничего умнее он не мог придумать?
— Да что вы, я вам не помешаю, я вот здесь, на тахте, в уголочке, а вы вон — на Мишиной кровати. Сейчас я вот этот плащ повешу на веревку, завешу шторки и можете вклю¬чить свет. Если хотите — почитайте, — вдруг перешла на «вы» Вера. — Какой плащ тяжелый, это ваш? Только вы сейчас не смотрите на меня, мне нужно платье снять, сейчас я укроюсь, и тогда можете включить.
— Да нет, — отозвался Сергей, — спи, я и в темноте по¬лежу, скоро утро.
Верочка лежала и дрожала и чуть слышно постукивала зу-бами, но не столько от холода, батареи работали вовсю, ото-пительный сезон начался, а сколько от пережитого за один вечер; ей почему-то стал близок этот, чужой для нее, взрослый человек, у которого есть своя семья, а он бросил всех, пришел сюда. Но ведь он не уходит от нее, значит — она ему не противна, и ее не гонит, значит — не презирает. А его жалко, что с ним дальше будет?
— Ты что там стучишь, может, тебя одеялом укрыть, оно мне не нужно. Мне и так жарко. Или боишься? Да не бойся, я не страшный, я же не хам какой, успокойся, а Мишка точно по шее схлопочет за свои фокусы, мог и по-человечески объ¬яснить. — Ты что там стучишь, может, тебя одеялом укрыть, оно мне не нужно. Мне и так жарко. Или боишься? Да не бойся, я не страшный, я же не хам какой, успокойся, а Мишка точно по шее схлопочет за свои фокусы, мог и по-человечески объ¬яснить.
— А я вам что, не нравлюсь? — тихо спросила, немного успокоившись, Верочка. — Я, наверное, некрасивая?
— Да что ты Верочка, ты еще какая красивая, таких кра-сивых еще поискать.
— Вы это правда, не обманываете?
— Нет, это правда, я никогда не обманываю.
— Спасибо!
— Не за что.
— Нет, правда, мне так еще никто не говорил.
— Не я, так другой бы кто сказал.
— Правда, вы не врете?
— Правда, правда, спи!
— Ну что вы со мной, как с маленькой, я уже взрослая, у меня уже паспорт.
— Молодец!
— Что?
— Ну, что паспорт имеешь. Конечно, Верочка, ты взрослый самостоятельный человек.
Верочка осторожно встала с тахты, подошла к Сергею, а у него глаза были закрытые, и он уже отвечал машинально, не задумываясь, и осторожно поцеловала в губы и прошептала:
— Спасибо вам за хорошие слова.
В комнате было темно, лицо Верочки едва различимо, и от этого она казалась еще более привлекательной и неуловимо красивой.
— Только вы меня не отталкивайте, это я сама хочу, я взрослая, — и опять прикоснулась осторожно к его губам и уже дальше не отрывалась от его губ и водила руками по его волосам, приглаживая их, растопырив тонкие пальцы, словно редким гребешком.
— Только не уходи, я тебя прошу. Только не уходи. Ведь я же красивая? Правда?
«Да пошли они все куда подальше», — подумал Сергей о теще и тесте и крепко прижался губами к Вере.
Это была его ночь, и он уже не уходил, а убегал, убегал от себя, но бежать надо было долго — целую жизнь.
бездарному Бурякову
16:32
Прекрати захламлять сайт своими никчемными «произведениями»!
Виктор Буряков
16:36
Вырви уродец.
хи-хи....на 16:27
20:39
… хииии… НИКОГДА НЕ ПОВЕРЮ, что эту чертовщину писали посеръёзке!!! тем более -член союза писателей!… хииии…

Пародисты — крокодильщики сат журнала ОТДЫХАЮТ!!!… хиии-хиииииии… и всё равно не верю в рукотворность автора Бурякского… хииииииии
хи-хи....
20:55
Вихтор, ты членом союза стал в САТИРИЧЕСКОМ ЖАНРЕ ???… поверю и проверю, хиииииииии…
Виктор Буряков
11:26
Удод «хи-хи», ты здесь при каких делах?
хи-хииииииииии....Вихтору на 11:26 хиииии....
20:34
… хи-хи живёт на планете ЗЕМЛЯ!!!

В реестре Союза Писателей за 1993г. твоё имя не значится. КТО и ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ увидел твой " ДЕРЕВЕНСКИЙ ФОЛЬКЛОР ", будем посмотреть ?!… за удода спасибо, красивая птичка. хи-хииииииииии…
Виктор Буряков
11:08
СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

Союз писателей России (правопреемник Союза писателей РСФСР) — продолжатель лучших традиций русской классической литературы, «исповедующий» неотрывность принципов эстетики от принципов этики, поддерживающий и воспитывающий писателей, произведения которых несут читателям дух гуманизма, патриотизма, преемственности народных традиций, уважения к истории России, к родной земле.
Липецкое областное отделение Союза писателей России было образовано и юридически зарегистрировано в 1992 году.
Сейчас коллектив насчитывает 40 профессиональных литераторов. Из них поэтов – 26; прозаиков – 13; литературоведов – 2; авторов, пишущих и стихи, и прозу – 6; авторов, известных и художественными произведениями, и публицистикой – 5.
В составе писательской организации 4 выпускника Литературного института имени А. М. Горького; три доктора наук, профессора; 11 действительных членов и членов-корреспондентов Международной Славянской академии наук и искусств, Академии поэзии России.
14 писателей и поэтов являются лауреатами литературных премий.
С момента образования Липецкого отделения Союза писателей России до 2010 года его председателем являлся поэт и краевед Борис Михайлович Шальнев.
В 2013 г. региональное отделение Союза писателей России возглавил священнослужитель (протоиерей) отец Геннадий (Рязанцев Геннадий Николаевич), настоятель храма Михаила Архангела г. Липецка. На этой должности он сменил прежнего руководителя – Александру Ивановну Тамбовскую, которая возглавляла писательскую организацию в 2011-2012 годах.
С апреля 2015 года региональное отделение Союза писателей России возглавил Андрей Вячеславович Новиков.
СПИСОК ЧЛЕНОВ:
Аксенова Светлана Алексеевна
Буряков Виктор Викторович
Бутов Василий Васильевич
Воробьева Алена Григорьевна
Григоренко Галина Дмитриевна
Гриднев Александр Иванович
Душнев Виктор Михайлович
Жеребятьев Сергей Степанович
Зорин Владислав Георгиевич
Карасик Николай Анатольевич
Киселев Юрий Митрофанович
Коротеев Владимир Тимофеевич
Коршиков Владимир Дмитриевич
Крупавых Валентина Андреевна
Маскаев Михаил Иванович
Меньшикова Эмма Петровна
Нестеров Анатолий Михайлович
Новиков Андрей Вячеславович
Новосельцев Александр Васильевич
Петров Владимир Михайлович
Погорелова (Линева) Алла Валентиновна
Польшин Аркадий Олегович
Пономарев Александр Анатольевич
Попов Александр Васильевич
Путилин Юрий Петрович
Рудаков Юрий Петрович
Романова Тамара Александровна
Рязанцев Геннадий Николаевич
Сарычев Владимир Александрович
Сидоров Вячеслав Иванович
Тамбовская Александра Ивановна
Фисенко Анатолий Евгеньевич
Фомин Вячеслав Васильевич
Фролов Андрей Васильевич
Цветаев Борис Николаевич
Шальнев Борис Михайлович
Шевченко Лариса Яковлевна
Шестопалов Анатолий Николаевич
Ширнин Леонид Николаевич
Щеулин Василий Васильевич
Бурякову чушку
11:51
с сайта Липецкой областной научной библиотеки все скопировал, клоун немытый??? МОЛОДЦА!!!
Виктор Буряков
16:36
Виктор Буряков
16:34
Прямая линия с В.В. Путиным
Весь шестилетний срок Владимир Владимирович, все силы без остатка на благо нашего народа. Только вперёд.Ждём несомненно нового Путина Президента Великой России.Крепкого здоровья.Надежда в народе умирает последней.
Бурякову
11:56
Витька, у тебя язык не стерся вылизывать? Не так давно ты Путина крыл на чем свет стоит. Ох и проститутка ты!!! )))))))))))
Виктор Буряков
17:00
ТУПИЦА
Бурякову
19:42
Пусть я тупица, а ты — ПРОСТИТУТКА!!! И самое главное, ЧТО ТЫ ЭТОГО НЕ ОТРИЦАЕШЬ!!!
Виктор Буряков
11:09
Свои грехи на меня не сваливай Чушок. НА 08.06.2018 19:42
Бурякову чушку
11:53
Какие свои-то? По-твоему я тупица. Пусть будет так. Всё относительно. А вот то что ты проститут(ка) — не отрицаешь вообще никак.
Виктор Буряков
11:19
Виктор Буряков. Рассказы.1981-1987 гг ПЕРВАЯ РОЛЬ
Анечка Шилова, студентка театрального института, недавно из-за пустяка разругалась с Мастером, у которого занималась первый год.
Мастер был добрым и мягким человеком, родом из деревни. И хотя давно уже не жил там, слыл ее знатоком и многие фильмы, которые он снимал, пользовались успехом. Тем са-мым как бы возвращал долг той самой малой родине, которая выкормила и подняла его на ноги.
Когда Анечка провалилась на экзаменах по истории, он, заприметив ее еще раньше, помог уладить этот щекотливый вопрос. Длинная коса, местный говор — все это пришлось ему по душе. «Истинно русская девушка», — отметил тогда он про себя. Она явно подходила на главную роль в его новом фильме. Но за год учебы Шилова резко изменилась. Наму-чившись с косой, из-за которой опаздывала на занятия, отре-зала ее, строго следила за своей речью. И хотя это огорчало Мастера, он все еще видел в ней союзницу по многим воп-росам и иногда получал от нее поддержку в спорах со студен¬тами об истинном назначении актера в жизни. Но однажды в таком простом и наболевшем для него вопросе, как наряды и обряды русской деревни, она не поддержала его. «Нет, вы подумайте, — взволнованно говорил он студентам, — в клубе танцуют те же танцы, что и в столице, придерживаются той же моды. Уже не поют под гармошку и нет прежней „Матани“, на которой по вечерам раскрывалась во всей красе душа рус¬ского человека. Где та деревня — исконная хранительница русских нарядов и обрядов? Вот, например, даже Анечка ли¬шила себя такой прекрасной косы. А раньше, думаете, ей бы это позволили?» Тут Анечка не выдержала и вскочила с места. Почему именно она должна быть хранительницей нарядов и
обрядов? Довольно, помесила грязь в резиновых сапогах всю осень и весну. Она, например, хочет жить как все нормальные люди и играть в нормальных фильмах так, как ей нравится, и то, что ей нравится. Но только не тех Нюшек, которые с детства мечтают о коровниках и после школы с восторгом остаются в селе. Она лично за то, чтобы каждый попробовал себя в жизни. А тот, кто сидя на асфальте, страдает по дере-венской жизни и думает угодить сельским труженикам бала-лаечными фильмами про развеселую деревенскую жизнь, пусть приедет да послушает, что про них говорят.
Получилось так, что Шилова осмеяла то, над чем Мастер долго и мучительно размышлял наедине с собой. И когда боль своего сердца вынес на всеобщий суд, та самая Шилова, про-стая деревенская девушка, не поддержала его. А ведь совсем недавно он подробно рассказывал ей о главной роли в его фильме. И что весь дальнейший успех фильма зависит только от нее.
«Только вы, Анечка, можете понять душу этой девушки. Она любит свою землю, носит длинную косу, одевает по вы-ходным дням нарядный сарафан, сшитый ее руками. Она лю-бит все истинно русское, и поэтому после средней школы ее не прельщает легковесная городская жизнь, она понимает, что все это временная и преходящая жизнь, и остается работать на ферме телятницей. А по вечерам, после любимой работы, она поет за околицей на берегу реки с подругами наши на¬родные песни. И полюбит ее потом парень, тракторист сов¬хоза, истинный богатырь, у меня есть такой на примете. Ко¬нечно, это примерная схема. Но вам не нужно будет перевоп-лощаться, что-то выдумывать в своей роли, вживаться в нее, для вас это все знакомо».
А теперь об ее участии в фильме Мастера не могло быть и речи. И тут, кстати, подвернулся парень с режиссерского факультета и предложил сыграть в дипломном фильме обма-нутую и покинутую молодую женщину. И хотя Анечка всей душой не переваривала обманутых и покинутых, она решила доказать Мастеру, что она способна на многое.
На остатки стипендии она купила симпатичного материала, сшила сама роскошное платье до пят, довольно просторное, впереди, повыше груди, в сборку.
286
«Итак, я готовлюсь стать матерью, — думала она над новой ролью, — и посмотрим, что из этого получится». Появись, конечно, в этом наряде в родной деревне, то она устала бы от объяснений, что да как, да кто он. В большом городе все гораздо проще.
Июньская жара была настолько устойчива в этом году, что Анечка чувствовала себя в таком платье прекрасно. На лицо она положила легкий грим, и оно стало слегка серым, навела под глазами тени, и теперь ни у кого не вызывало сомнений, что перед ними будущая мать. Девчата с ее курса так и ахнули.
Первым делом она доехала на троллейбусе до почтамта, чтобы дать домой телеграмму. В троллейбусе ей сразу же ус-тупили место и пробили компостером билет. Она принимала знаки внимания окружающих, как должное, ей даже помогли сойти на остановке. Толпа не налетела, как раньше, на нее, не затерла, вливаясь в троллейбус, а расступилась и пропусти¬ла, хотя была напряжена до крайности.
На почтамте, несмотря на большую очередь, смогла быстро дать телеграмму матери: «Вышли бабушкину пенсию. Кричу караул». Эта телеграмма вызвала сочувствие у приемщицы, на¬верное, чуть постарше Анечки. Она внимательно всмотрелась в лицо Анечки, вздохнула и вежливо спросила:
— Вам какую, срочную или простую?
У Анечки денег было в обрез, и она, изображая волнение в голосе, уточнила.
— А какая разница?
— За полтора часа простая, за полчаса — срочная. У Вас есть там почтамт?
— Да, — печально ответила Анечка. — Я согласна на про-стую. — И отошла от окошка, не забыв поблагодарить очередь за оказанное ей внимание.
«Так, — думала она, — по идее, я должна устать, и поэтому нужно где-нибудь присесть и отдохнуть». Прошла на второй этаж, на переговорный пункт, и присела на свободный стул. Люди негромко переговаривались, ходили по залу, сидели, вол-новались, а Анечка наблюдала, загадывая, какой у кого харак-тер. Вот эта женщина, которая сидит напротив Анечки с кни¬гой в руках, явно неравнодушна к мужчине, ее соседу, уж очень подолгу на него смотрит.
«Нравится, наверное, — подумала Анечка, — одета так себе, сумочка простенькая из кожзаменителя, но держится прекрас¬но». И скопировала, как та сидит — спина слегка прикасается к спинке кресла, руки свободно лежат, прикрыв средним паль¬цем книгу. И почувствовала приятное успокоение в теле.
«Надо же, — усмехнулась Анечка, — нужно запомнить». И покосилась на соседа с левой стороны. Она страшно не любила смотреть на соседей с левой стороны. С правой еще терпела. Может, потому, что она левша и постоянно помнила, что де-ржать левой рукой карандаш, авторучку, здороваться — все это некрасиво. А нужно быть нормальным человеком, как все, не выделяться и не быть посмешищем среди друзей, в классе, в жизни.
Сейчас Анечка понимала, что страхи ее родителей были напрасны, но отвращение к левой стороне осталось.
— Киев, кому Киев — третья кабина. Товарищ Кедров, ваш номер не отвечает, подойдите.
Сосед слева дернулся, подбежал к стойке, откуда объявили, и что-то доказывал минут пять, вытаскивая книжечку.
«Во, тип, и что возмущается, — подумала Анечка, — посиди да выслушай за день эту ораву, наверное, волосы дыбом под-нимаются».
Кедров подбежал к креслу, пока его не заняли, и сел, за¬цепив локтем Анечку. Та поморщилась, но он словно и не заметил ее недовольства, а продолжал прислушиваться к объ¬явлениям.
Анечке порядком все наскучило. Когда она не пошла се¬годня на занятия, думала, что день пройдет интересно, и те¬перь пыталась придумать, где провести с пользой остаток вре¬мени.
Прошло полчаса, еще немножко, и мать будет в обмороке. Она впечатлительная и подумает бог весть что. Все страсти в голове прокрутит, но до единственного не додумается, что лю-бимая доченька разучивает роль. И точно так поступила бы легкомысленная героиня, зашедшая в жизненный тупик.
Деньги, мать, конечно, вышлет и, если не сегодня, то завтра они будут лежать на телеграфе. Ну а подробности Анечка ре-шила объяснить в письме.
К Шиловой кто-то обращался, но она расслабилась, закрыв глаза, и не сразу могла понять, что от нее хотят. Ах, это сосед заботу о ней проявляет, спрашивает, не плохо ли ей стало.
— Нет, это так, — ответила она, — минутная слабость, пройдет.
— В чем и дело, — заволновался Кедров, — тут такая ду-хота, даже от вентиляторов толку нет. Один и тот же воздух с места на место гоняют. Моя вот тоже, когда первые месяцы ходила — то слабость, то головокружение. Вас не тошнит?
— Нет еще, спасибо. Вы внимательный человек, я вам бла-годарна. И если вам не трудно, то помогите спуститься по лестнице.
— Как же, как же, я только минуту.
Он взял на стойке телеграфный бланк, черкнул пару строк, отказался от переговоров. Помог Анечке спуститься вниз по ступенькам и вышел на улицу.
— Вы знаете, так уж совпало, мы так долго ждем ребенка. А нам все не везет. Ну, вы — женщина и должны понимать, не вам рассказывать. Ее недавно на сохранение в роддом поло¬жили, а у меня, как назло, сессия. И не могу дозвониться домой матери и узнать, что там с ней. Она у меня такая слабенькая.
— Ничего, все будет хорошо, — успокоила Анечка.
— Спасибо, вы, женщины, это как-то лучше чувствуете.
Анечка даже стала забывать, что она просто играет, и живо
пытается что-то объяснить ему, успокоить. Делилась каким-то опытом. И откуда что бралось? Если бы рядом была мама, она пришла бы в ужас.
Но Анечку трудно остановить. В любом случае она же не с луны свалилась, и в институте не одни лишь восемнадца-тилетние учились.
— Ну, вы меня успокоили, — облегченно вздохнул Кедров, когда не устоял против очередных доводов о благополучных родах его жены. — Ну, спасибо, не знаю, чем отблагодарить. А то, понимаете… Как вас звать? А, Аня, да, Аннушка. По-нимаете, Аннушка, не сплю. Вот честное слово, провалиться на этом месте, тут на экзамены силы укладываешь, а тут сон не идет. Ну и народ, несутся как угорелые, давайте в сторонку отойдем. А вообще-то, вы спешите?
Анечка, конечно, могла сказать, что она занята делами и что дома ее ждут, муж ждет. Но она придумала попроще.
19 Буряков В. В.

— Приезжала маленькому кое-что купить, так, по мелочам.
— Это хорошо, — обрадовался Кедров. — Вы знаете, я ведь тоже по магазинам ноги пообивал. Но все закупил. А вы, Аннушка, не боитесь, что вас кто-нибудь толкнет или обидит по дороге.
— Нет, я в пригороде живу, электрички часто ходят. Утром сюда, вечером назад.
Кедрова успокоило то, что никаким образом он посторон-нюю женщину не задерживает, и предложил попить газиро-ванной воды.
Но Анечка отказалась.
— Понимаете, Кедров, стаканы-то… через столько рук про¬ходят.
Он согласился, и тогда ему в голову пришла еще одна идея. Ему почему-то стало жаль эту молоденькую, слишком моло-денькую женщину. И куда же она, бедненькая, спешила. Или боялась не наживется? А, может, любовь такая? Где речь шла о любви — Кедров был бессилен.
Это чувство за десять лет семейной жизни повыветрилось. Осталось только яростное желание иметь детей и с ними уто-лить давнюю тоску о потомстве, что не зря он прокоптил небо, а ради них.
И предложил:
— Может, перекусим?
Зашли в ближайшую пельменную, перекусили, посидели. Анечка, правда, ограничила себя салатом и минеральной во-дой, хотя, откровенно говоря, есть хотелось, и она еле сдер-живала себя перед тарелкой с пельменями. А парок так и гулял над ними, политыми сметаной.
— Бедные вы мученицы, — пожалел всех женщин сразу Кедров. — Вот смотрю на вас, и удивление берет. Какая же у вас сила воли и какой громадный запас энергии. Вот, знаете, что, например, вредно для будущего потомства, и вы терпите. А я так не могу. Понимаю, например, что нельзя вести грубо в семье, на работе, а порой веду. Вот почему так, не знаете, Анечка? Я тоже не знаю.
Анечка Шилова терпеливо выслушала его душевные изли-яния, а сама думала о Мастере: «А вот он бы понял, кто перед ним сидит. Или мужчины все одинаковые? Что-то говорит, говорит...»
Она уже и не слушала его. Захотелось быстрее добраться до общежития и рассказать девчонкам про ее первый день в новой роли, а вечером пойти с молодым режиссером в какой- нибудь театр, поговорить о его будущем фильме. Узнать, кто еще будет играть и пригласит ли он для большей весомости и верного успеха кого-либо из знаменитостей?
И она решила как-то отделаться от Кедрова, но ничего умного в голову не пришло, а они в это время стояли у входа в метро и, посмотрев на расклеенные на стене афиши, не подумав, предложила:
— На выставку не желаете?
Как бы ей хотелось, чтобы он не пожелал. Тем более, эту выставку художников из провинции терпеть не могла. Так, какое-то повторение друг друга.
— А что, идея, — обрадовался неожиданно Кедров. — Сколько бываю на сессии, все некогда и некогда. Какой-то замкнутый круг: работа, дом, сессия и опять по кругу. И зна-ете, как-то все некогда, все оправданно. И вот, наверное, Ан-нушка, интересы мои затухают, и чувствую: скоро совсем ог-лупеть можно. Конечно, столица, она и есть столица, можно время с пользой провести, но как — не знаю. Поэтому, если я вас не задерживаю, буду только благодарен.
Анечку стало злить, что он такой невнимательный и при-нимает ее за женщину, но не будешь же объяснять ему, что это ее учеба и что это посложнее его цифр, расчетов и чер¬тежей, о которых он толковал минут пять назад. С другой стороны, еще начнет приставать со своими ухаживаниями, и согласилась.
В метро, а до выставки добраться другим путем — это зна¬чит терять время, повторилась та же надоевшая история: ус¬тупили место, перед ней расступились, а тех, кто стоял спиной и не замечал ее, Кедров толкал в плечо, объяснял. Перед ним извинялись. Какой-то кошмар. Анечка чуть не плакала. Да ну ее, эту роль.
Вот удерет от этого надоедливого Кедрова и откажется, ко всем чертям пошлет этого режиссера с его дурацкой ролью. Пусть хоть сам одевает это дурацкое платье и изображает по¬кинутую и обманутую. Но потом взяла и успокоилась. Это так иногда бывало с ней. Вроде бы зайдет на ее душу громадная туча, заволокет все, и кажется, что жизнь такая серая и черная,
291
и ждет, что вот наступит какой-то срыв, взрыв, сверкнет мол¬ния, или произойдет что-то ужасное, непоправимое. И вдруг сильный ветер пронесет эти тучи прочь, выглянет солнышко, и опять все на своих местах, и на душе прекрасно. А, оказы¬вается, все было просто. Прямо перед носом Анечки покачи¬валась в руке у высокого гражданина сумка, а из нее высунула свою голову собачка. Ее розовый язычок подрагивал, видно, от жары, и Анечка погладила ее по шерсти и успокоила:
— Сейчас тебя хозяин накормит и напоит, сейчас тебе будет хорошо.
Пока Кедров дотошно рассматривал каждую картину в вы-ставочном зале, подходил с одной стороны, потом с другой, Анечка нырнула в кафе, которое примостилось в углу послед¬него зала. Больше терпеть она не могла — купила два пирожка с мясом, томатного сока и села подальше в угол за круглый столик. Еще не хватало, чтобы непрошенный провожатый все это видел.
Но тот уже минут пять крутился возле керамического те¬ремка в три этажа и умилялся наивности и душевности на¬родного умельца. Из окошка выглядывали пухленькие влюб¬ленные и целовались. Стояли на балконе в обнимку, а под ними всевозможные слова о любви из старых песен.
За Кедровым, когда он вчитывался в очередную надпись, кто-то хмыкнул, он увидел представительного мужчину с вя¬лым лицом, его заело.
— Чего хмыкаешь?
— Какая-то ерунда, еще не хватало здесь ковра с лебедями и кошечек расписных.
К их разговору прислушивались.
— Нет, товарищи, — возмутился Кедров, обращаясь к лю¬дям за помощью, — что этому типу не нравится в народном искусстве?
— Во-первых, поосторожней с типом, а во-вторых, мы еще выясним, кто такую гадость выставил в этом зале. Это явно халтура и до искусства ей далеко, здесь пахнет мещанством, и я этого не потерплю.
— А когда ты целый час таращил на голых баб глаза, почему не возмущался? Значит, что тебе нравится, — это искусство, а что тебе не нравится, — нужно запрещать?
Кедров доказывал свое, его уже пыталась сдернуть Анечка, но гражданин с вялым лицом — свое, преобразился и во гневе что-то черкал в книге отзывов. А теремок с влюбленными стоял крепко, и вокруг него уже толпились и пытались найти в нем то, что увидел Кедров.
— Так дело не пойдет, — отругала его Анечка. — Я же говорила, что художник, если у него нет подготовки, это не художник, и эта выставка неудачная. А вы скандал здесь ус¬троили. Извините, я пошла, у меня скоро поезд.
Кедров погрустнел, извинился за несдержанность, сказал, что ему было весьма приятно провести с ней время, пожелал благополучия в ее делах, остановил первое такси и уехал.
Даже не повернулся, не помахал рукой, и Анечке стало обидно. Но вспомнила, что завтра придет перевод, и тогда она снова заживет, извинится перед Мастером за свою бестакт¬ность и пообещает исправиться, потому что в принципе Ма¬стер не такой уж плохой человек.
Пусть видит в ней то, что хотел видеть.
«А странный какой-то этот Кедров, — подумала еще Анечка. — Неуравновешенный какой-то, грубый, поэтому его и не лю¬бят, все правильно».
И через час вошла в общежитие театрального института
Виктор Буряков
13:39
Жалко, что про меня урода такие строки никто не напишет:

Он не носит широких лампасов,
Из-за них он не рвал себе жил,
Просто он – полковник запаса
И всю жизнь свою честно служил

От присяги до крайнего часа,
Будь то Дойчланд, ЗабВО иль Кабул
Завсегда полковник запаса
Свою лямку по правде тянул

Жизнь свою подчиняя приказу,
Где порой не поспать, не поесть
Всё прошёл полковник запаса,
Сохранив офицерскую честь

Регулярно
и в небе, и в поле,
При общаге оставив жену
Это он – полковник запаса
Не просрал супостату страну

Не был он никогда пидорасом,
Не лизал чьей-то жопы, не крал,
Потому – полковник запаса,
Потому-то и не генерал

Кто-то скажет: « Понты это, пафос! »,
А кого ж ещё ставить в пример?
Будь здоров, полковник запаса,
Будь здоров, Господин Офицер!
Виктор Буряков
16:57
Владимир Путин – наш рулевой Страна нонче напоролась на Выборы. За что боролись на то и напоролись Каждый получит своё, выстраданное, да потаённое, не до конца осознанное в предвыборном угаре…
Виктор Буряков
17:52
Ума не хватит русский народ покорить сионистам.
Виктор Буряков
17:57
Ума не хватит русский народ покорить сионистам, подохнут скоро на куче злата…
Данковчанка
23:24
Один Буряков пишет всякую чушь. Читать неинтересно его вымученную прозу! Есть ли на него управа? Такое ощущение, что он все 24 часа в компе. И когда хлеб насущный зарабатывает? Приходится постоянно перелистывать страницы.
Виктор Буряков
15:04
Виктор Буряков БЫВШАЯ ЖЕНА рассказ
Бедная, как она изовралась, как извертелась. Ей казалось, что она ухватилась за счастье. И попробуй вырви у нее это счастье, нового мужа. Да у нее сердце остановится, да неизвестно, что вообще может случиться. Только дура она, как и все бабы. Господи, да она же дитя со взрослыми морщинками на кругленькой мордашке.
Петров-то, конечно, ее берег, а с этим теперь — больница за больницей, те самые отделения, где короткие и привычные для нее операции — и все, и она свободна для новой любви. На его глазах это уже в третий раз, и хотя он уже с ней не жил больше полугода, ему это надоело, и он решил поговорить с этим гадом, ее новым мужем. Ну, конечно, ее новый муж был трезвенником, и, конечно же, ему с ним нужно было разговаривать на трезвую голову.
Но и Петров протрезвел недавно и навсегда. Он, в прин-ципе, не из-за геройства какого-то бросил пить, а из-за того, что нервное потрясение все-таки случилось. Кто же не знает, что это такое, когда жена к трезвому смылась. А вообще — это неправильно, считал Петров: ну ты не пьешь, и что же, значит — сразу семью разрушать. Сволочь он, этот, конечно, ее муж, какой-то придурок: он думает — ох и кралю себе отхватил! Скорее всего, она тоже думает: ну и муженька я себе отхватила, что вы — трезвый, непьющий, герой всей страны, если зарплату домой приносит.
— Ну-ну, — зло бормочет Петров. — Он как раз тебе часть зарплаты на аборты и отчисляет, чтобы все нормально прошло. Конечно, я идиот, я, конечно, скотина, деньги пропивал, из дома выгонял, но ты у меня по больницам не шлялась, к мужику-врачу со своими болячками-глупостями не лезла.
Погода — дрянь, льют проливные дожди, домой идти не-охота. Осень. Вся суматоха в Огаревке с битвами за урожай да посевными кампаниями отгремела. И вот когда ты, классный механизатор, уходишь чуть в сторону, — в очередь за вниманием к взволнованному и замученному начальству вы-страиваются доярки, наступает их время требовать, чтобы при¬везли в магазин то простыни, то полотенца, то стиральные машины, без которых совсем руки отваливаются. Тогда становится очень грустно. А тут еще за жену, хотя и бывшую, обидно. Вот и бродит он взад-вперед по коротенькой деревенской улице, пытаясь привести мысли в порядок.
В душе он, конечно, музыкант — этот Петров, но кому это доложишь и как объяснишь, что если в душе есть хоть капля таланта, то очень трудно работать трактористом, да еще когда это не случайное увлечение, как, например, у его жены с этим недобитком. Нет, у Петрова тут более возвышенное. Вот тогда-то он и запил из-за душевных страданий своих, которые жена топориком тюк и отрубила, конечно же, условно. А если попроще хотите, то в душу плюнула. Она просто не понимала, не замечала его призвания стать музыкантом. И вот еще что Петров хорошо помнит: как она пальцем у виска покрутила, мол, дурак ты и есть дурак. Так вот просто сломала человека да каблучком на сердце надавила. На Петрова лают собаки. Кое-где горят на столбах еще не¬разбитые лампочки, кто-то сопит в углу автобусной остановки: наверное, молодежь, целуются, и погода нипочем.
А вот жена Петрова не любила целоваться, зажмет свои губки и не даст по-настоящему нацеловаться, как учили его когда-то пэтэушные девчата. Петров идет и улыбается, вспо-минает училищные годы в городе, где на механизатора учился, ох и девчата боевые были. Одна вот так вот усадила на ска¬меечку рядом и начала рассказывать ему, в общем-то, скром-няге, который особо-то из дома не выходил по вечерам, как знакомиться с девушкой, как обнимать в первый день, во вто¬рой и третий… И получалось, что руки его должны быть с каждым днем смелее и смелее. Это же был новый мир для Петрова, и чего тут удивляться, даже если для кого-то это был пройденный этап. Был он тогда хорошеньким, чистым душой и телом.
И вот он гуляет, гуляет до тошноты и не один вечер. А те двое, что на остановке, все крепче и крепче обнимаются и только постанывает молоденькая, глупенькая девчонка, спешит жить побыстрее, вот и дух захватывает, вот и дрожит она, почувствовав в себе женщину. Подойти бы Петрову и объяснить этой девчонке, что все это глупости и ничего потом интересного не будет, что его жена была такая же нетерпеливая, а потом у нее к Петрову все отгорело, потухло. Дура она дура, ведь таких, как Петров, еще поискать, ведь он же золотой мужик, цену-то он себе знает. Вот так подойти бы к окну этого дома, где она с новеньким мужем развлекается, как бывало с ним, с Петровым, да трахнуть кирпичакой по башке обоим. Черт, и откуда он взялся, этот мужичок, в их деревне? Культработник, видите ли, просветлять умы приехал, культуру наводить в их домах, а сам-то с чего начал.
В темноте что-то белеет, и Петров, задумавшись, со всего маху зацепил за это белое ногой. Попрыгав немного для при-личия на месте, он поднял обломок силикатного кирпича и подумал, что есть все-таки Бог на свете, это его работа: уж трахнуть им по башке, так от всей души.
Пробравшись через какой-то хлам со стороны огородов, вы¬брал окно, которое блеснуло вдруг стеклом то ли от появившейся луны, то ли от сигареты этого культурника, и швырнул со всей ненавистью в окно обломок. Стекло разбилось, но грохота от кирпича слышно не было. Тишина и все. Петрову стало страшно от того, что, возможно, попал в человека. Он побежал по закоулкам прямо к машинно-тракторной мастерской. Залез в кабину, но только не своего «Беларуса», а «Кировца», здесь все-таки попросторнее, можно ноги вытянуть по сиденьям.
Успокоился, задумался. Это так, какой золотой ни будь, и вроде бы думаешь, что все правильно сделал, ведь тебя оби-дели — ты и отомстил, а все одно — переживаешь. Вот такой характер был и у Петрова. Хороший, в общем-то, человек, хотя и с какими-то своими, как у всех, недостатками.
Когда кирпич залетел на кухню, бывшая жена Петрова от-дыхала в соседней комнате и, естественно, как и новый муж, обалдела от такого подарка. Но мужа не пустила на кухню, потому что испугалась, а вдруг это Петров, и он из чего-ни-будь еще выстрелит? Нет, не такая она дурочка, как Петров думает. Как была — без нижнего белья — так и вылезла от теплого мужа, прошвырнулась на кухню и долго там стояла, и плакала. Она уже вдоволь находилась к врачу на операции, и ей было жаль не родившихся мальчиков и девочек, и поняла лишний раз, что хоть и любит нового мужа и позволяет делать с собой, что ему взбредет в голову, а все-таки он ее не любит. А вот Петров, хоть и грязный с работы приходил, а порой и пьяный, все же он ее любил и не доводил семейную жизнь до больницы. Он ее берег, и вот она лишний раз это поняла, когда в руке держала эту кирпичину, а потому не обращала внимания, что этот обломок все-таки мокрый и грязный, прижимала его к груди и постепенно замерзала. А ей было все равно и подумала, что навряд ли новый муж стал бы швырять кирпичи, если она ушла бы опять к Петрову. И ей стало еще обиднее за себя, за свою любовь к этому человеку. Но и назад шагать в свой дом к нелюбимому Петрову боязно было.
В спальне заждался взволнованный муж и крикнул:
— Ну скоро ты там?
Она, бережно сунув кирпич под кухонный стол, пошла к своему любимому.
Петров долго не мог уснуть в тракторе, ему было холодно, воняло соляркой, дизельным маслом, ветошью и немного пах¬ло зерном: где-то, наверное, забилось под углом кабины еще с уборки, когда хоть по ведерку, но прятали с расчетом на зиму для домашней живности.
«Запасливые люди», — подумал Петров и заснул. Снилось ему все необыкновенное и, конечно, цветное. Ему все всегда цветное снилось. Везет же хоть в этом людям.
Под утро неожиданно проснулся, холодрыга приличная, хоть кабина герметичная у «Кировца», да все равно дрянь, пропускает и пыль, и воздух холодный. Надо вылезать из кабины и вокруг трактора побегать, а может, даже вокруг мастерской.Стал Петров вылезать, дрожит. Чуть не навернулся, когда за подножку зацепился. Да как начал бегать вокруг ма-стерской, и странно, что его никто не окликнул, наверное, сторож дядя Коля спал, а может, и испугался. Бегает Петров, согревается, а сам думает: и что я тут бегаю, а почему бы домой не пойти. Чего мне бояться, что я — преступник какой. Ну кинул с дуру кирпичину, а кто докажет? Он же завернул обломок в обрывок бумаги и поэтому отпечатков на кирпиче не осталось.
«Эх, Петров, Петров», — думал он, — «ну и скотина же ты после этого». Голова-то протрезвела после сна и хорошей про-бежки.
Наготовил кашу он поросятам, отнес, покормил, жрут, а что им — растут. Корову подоил, не впервой, поэтому и не трогает, а то ведь могла пару раз ногой по ведру долбануть. Это у него все от дурацкой жалости пошло: любил он жену. А она то ли не понимала, то ли придурялась: встанет случайно поутру, когда выспится, зайдет в сарай и удивленно смотрит:
— Толян, — говорит, — ты что не спишь?
А Петров смеется, что его так зовут, и радостно ему на душе, что жена не будет забитая деревенской работой и дол¬го-долго сохранится. Ну она и наглела. Конечно — городская, а они там в городе известно какие, больше привычные в очередях стоять, чем своим горбом добывать. Ясно, со зла так думалось Петрову.
Толян, конечно, понимал, что балует жену, а если уже на-прямоту, то и подраспустил, такой вот глупый характер, но ему пересилить себя — это значит заживо похоронить себя. А заново родиться еще уметь надо, глядишь — не тем уродишься. Так лучше уж оставаться таким, какой есть. Когда один из прадедов сказал, что «каким народился, таким и помрешь», то в самую точку попал. Они люди мудрые были и добрые, когда их не трогали.
Толян, Толян, ему же говорили — кого ты берешь, нет, все сам знаю, понимаю, вот и допонимался, к городскому и ус-какала. А сын вот у матери у ее воспитывался, у тещи, два года подряд. Хотел Толян забрать, а не отдают, на порог не пустили, даром, что жену любил и к работе всякой не допу¬скал.
Петров думал, думал, а глядь — стоит его женушка бывшая на пороге и печально так смотрит на него и что-то держит за собой. Толян только-только по хозяйству управился, навоз вы-чищал, воскресенье было, и на работу не идти, а она — на пороге.
«Ого, — подумал Петров, — что это у нее за спиной, не-понятно».
Точно: кирпич оказался тот самый, такой только даст по черепку — враз раскроит. М-да, незадача вышла. Ну что же, посадил он гостью за стол, молока в кружке большой пред-ложил, не отказалась. Все бы ей Толян простил, если бы ос-талась. А чудная стала, потрепанная, под глазами синева, от недосыпания, наверное. И что бабы так любят от счастья сво¬его бегать, или чужой кусок еще слаще? Черт их знает, что у них там в голове ворочается, сами-то, наверное, никак не разберутся; куда уж мужикам с их умом, когда водку бросают пить.
И вот смотрит Толян Петров на эту свою жену и говорит:
— Слушай, ну че ты пришла сюда с этим, аль сажать взду-мала?
А он так подумал, потому что вначале из-за плеча этой бывшей ему показалась фуражка милицейская. Честное слово
— он чуть не сел, правда — не на что, до ближайшего стула
— два шага. Так что если бы свалился, то только на пол.
И почему-то в это время Толяну мысль нехорошая пришла. Вот так бывает, любит, любит человек, а потом приглядится и подумает: «Какого же я…. эту девку любил, или женщину?..» И Петров тоже, на что уж отчаюга, но когда увидел эту быв¬шую да еще милицейскую фуражку, которая ему привиделась, потому что грязная шторка с разводами синими торчала из-за ее спины, и вдруг возненавидел. И вот Толян подумал, а потом сказал:
— А пошла ты куда подальше, стерва поганая, ты бы еще милицию с собой привела.
Та заревела, бросила ему под ноги этот дурацкий обломок и пошла. Ну, Толян сразу-то не понял — что это, а когда одел очки, которые перед этим снял, потому что, когда сильно волновался, он снимал очки и клал их на стол, вот тогда и понял, что зря ее обидел.
— Вах, вах, вах, — по — не нашему запереживал Толян, а уже поздно: ее-то он оскорбил, о чем раньше бы и думать не смел. Конечно — дурак, хотя и трезвый, потому что пьяный хоть проспится, а дурак — никогда. И вот в таком положении Пет¬ров оказался, в дурацком.
«Ну, зараза», — выругался он, подошел к двери и сорвал шторку, на которую подумал, что это фуражка милиционера была, и стал ее топтать, а потом жалко ее стало. Нагрел воду, постирал ее, вода грязная-грязная стала. А тут еще управля-ющий пришлепал, говорит, давай, Толян, кроме тебя некому, ты человек все равно несемейный, надо кормов подвезти, а то тракторист заболел. Хотел Петров послать его куда подаль¬ше, но любил он коров еще с детства, вот и поехал.
Вот ездит он, ездит целый день, аж до темноты, и когда последнему теленку корм привез, сбросил у загона, и пошагал опять домой, а куда же еще, устал он. И думает, что оно же, конечно, неплохо, когда придешь домой, а дома и все готово, и поросята накормлены, а куда же без них в деревне, рыбой-то не наешься. Задержался, с мужиками потрепался, неохота в пустой дом заходить, а когда дверь открыл — а там опять пусто. Да, незадача, опять завертелось по новому кругу, за¬колдованному. Не нами придумано, не нам его и ломать.
«Да на черта же я тогда родился, — думал Толян, — когда я сам себе не хозяин и ошибки, что мои прадеды совершали, я опять повторю». У его дедов было такое дело, не все ладилось у них с женами, хотя и вожжами били за непослушание. Хороши деды были, умные, как отец рассказывал, а вот надо же, били. Толян Петров, конечно, тоже в них пошел чуть-чуть, а то чего же ему кирпичиной швыряться. Присел он на стул, ноги поставил в таз и давай думать да вспоминать, где же он не так с женой своей жил, может, чем обидел. Не мог он вспомнить.
Да неужели они кулаки любят, да чтоб жестоким быть? Да неужто же главное в семейной жизни, чтобы ее была любовь к нему? Так, значит, правда, что «любовь зла, полюбишь и козла». А что козел этот приезжий Петров и не сомневался, раз тот «в чужой огород забрался», да капусту, его трудами выращенную, что любовью называется, съел.
И чтобы ни делал в этот вечер Толян, а покоя себе не находил. Ведь хотел как: по-хорошему подойти к этому раз- | махаю, поговорить с ним по душам, чтоб жену его бывшую он жалел, сердце ведь разрывается, а что получилось, так себе, чушь какая-то. И она приходила вот с этим кирпичом про-клятым. А может, это вовсе и не кирпич, а душа его была, может, это она влетела в разбитое окно, может, она хотела докричаться до женушки любимой. Неужели у всех сердце за-черствело и никто не посочувствует ему? Вот и слезы полились у Петрова. Кто бы мог подумать, не такой уж он слезливый, а вот надо же, не выдержал. Так и сидел он ногами в тазу, сам на стуле, и слезы капали прямо в таз, кап-кап, словно ребенок маленький, а не взрослый человек со средним обра¬зованием.
«А может учиться податься куда, — вдруг подумал Петров, — а что, еще не старик. Глядишь, ее зависть возьмет и, может, подумает: „Вот дура — и зачем я от такого хорошего человека ушла, ведь он же умный и работящий, да еще и не пьет“. Вот ей, например, раньше помеха была, что он пил, так перестал, а что толку. А этот долбач — культработник, он, что же, и не пьет? Да сам видел, как он коньяк и шампанское в газетку заворачивал в магазине, еще как-то сумел без очереди. Нашел чем удивлять: коньяк он, видите ли, потребляет, да небось и жене подливает...»
Спохватился Петров: вода-то в тазу уже холодная, и он стал вытирать ноги полотенцем. "… А может, пойти и забрать ее домой, и пусть она живет опять дома, разве ей плохо жилось, да если бы не любовь, послал бы все это куда подальше и жил спокойно".
Прошлепал он босыми ногами к окну, отдернул шторку: как хорошо-то на улице, и месяц новорожденный торчит над садом лениво, незаметно ползет себе по небу. С будущей же-ной, когда еще только дружил, любил на луну поглядывать. А порой злился, что та мешала невесту покрепче обнять, притиснуть к себе поближе. Она всегда стеснялась, когда луна сильно светила, боялась всегда чего-то. А вдруг соседи увидят, да мало ли кто. А сейчас, как думает Петров, небось не стесняется, вовсю, наверное, с этим культработником любовь крутят. И больше сил у Петрова про это думать не было, и решил он заснуть. Но еще решил твердо, перед тем как окончательно заснул, что надо поговорить с этим, который жену его увел.…
Виктор Буряков БЫВШАЯ ЖЕНА рассказ.Окончание.Толян спал нервно и несколько раз дернулся, пока не про-снулся. Его так иногда подкидывало, когда нервы до предела были накручены. Наверное, обратно раскручивались, вот и долбачило, как током. Он позавтракал плотно, чтобы не думать о еде, когда к новому мужу своей жены пойдет, и чтобы он Толяна случайно не усадил за стол и не начал угощать. На вино-то ему, естественно, наплевать, но вот когда хорошая закуска, он отказаться не мог. Это, наверное, у него было с тех пор, когда вино пил. Без хорошей закуски не пил. Все же таки железный человек. Другой зарплату на бутылку выложит, на закуске сэкономит, мол, нечего себя баловать, приду домой — там жена бесплатно накормит. А вот Петров не такой, нет, кремень человек, без закуски и близко к компании не подхо¬дил, это мужики знали. И уж если в компанию брали, то от себя отрывали, но к Петрову поближе лучшие кусочки под¬совывали, все-таки уважали его. Знал за собой такую слабость Петров и любил свой желудок плотно набивать, дальше некуда и больше некуда. Ну там яичницу с салом пожарил и еще чего-то, и еще. В общем, живот — как барабан. Одел одежду, чтобы была посвободнее, мало ли что, драка там или потаскать придется, потрепать маленько. Чаем на дорожку подкрепился Петров.
И пошел выяснять отношения, хотя было только пять часов утра, молодожены еще спали. Кто-то открыл дверь. Но Толян побоялся сразу заходить в дом, так как и сам всегда топорик на веранде держал, мало ли разных шляется по ночам. Но открывала жена в ночной рубашке. Его у окна заметила, когда он плелся к дому, а она выбиралась из теплой постели на холодный пол, чтобы попить холодненькой водички.
— Ну что тебе? — тихо зашептала она. — Что ты шляешься, дурень, он же, если услышит, прибьет тебя, он же бешеный, если его довести, он приемы разные знает.
— И черт с ним, — огрызнулся Петров и вдруг прижал ее к себе, теплую, такую родную.
— Да ладно тебе, — отбилась она, — ты не шути с ним, он же меня любит и кому хочешь глотку перегрызет.
— Пусть грызет, — тихо ответил Толян, — может, моей кровью и захлебнется эта сволочь. Может, ему легче будет, когда я сорвусь и пить с горя начну? Ну нет, черта с два, я теперь умный, хватит с меня. Это он пусть, гад, спивается.
— Ну, ты, чего ругаешься в чужом доме? — за возмущался голый, в одних трусах, мужчина, который незаметно вышел из комнаты на веранду. — Уматывай, пока я тебе голову не открутил, шляются тут, грамотные. Ходят тут, не причесанные, неумытые; холоп деревенский, мотай отсюда, пока пинка по одному месту не получил!
— Митя, ну нельзя же так, — принялась успокаивать его бывшая жена Петрова. — Это все же мой муж, неразведенный, нехорошо как-то.
— Иди-ка в дом, — сказал Митя, — а мы с ним разберемся.
Толян скосил глаз на топорик, что лежал в шаге от него у двери. Жена перехватила его взгляд, но ни словом не выдала, и на том спасибо.
Дмитрий завелся и начал пугать Толяна, закрыв за нею дверь. Но Петров уже перехватил из одной руки в другую топорик и ждал, когда Дмитрий успокоится…
Через полчаса, успокоившись, попив кваску, жена Петрова вышла в коридор, а затем на веранду, но никого не нашла. Она испугалась, подумав, что они побили друг друга. Но когда осмотрелась и внимательно прислушалась, чье-то пение донеслось до нее. Толян и Дмитрий сидели за одним столом в летней кухне, обнявшись, и распевали песню, в которой были слова «о любви не говори, о ней все сказано...». И впервые Толян не закусывал, хотя на столе было все необходимое.
Бывшей жене Петрова стало обидно, что, оказывается, ни-кому она не нужна и даже морду никто никому не набил, хотя мужики оба сильные. Она заплакала, забрала свои вещи, ключи и пошла домой, к Толяну, потому что фамилия ее была Петрова и, значит, никому она не нужна, кроме своего мужа. Она, например, только сейчас это поняла и хорошо, если еще не поздно… Ведь кто-то же ее любил!
1986 год. Гор. Данков. Липецкая обл.
Виктор Буряков
15:07
Две бездарные личности мозолят нам глаза, так это бездарный кинорежиссёр Никита Михалков и такой же бездарный борзописец Захар Прилепин.Первый задолбал своими нравоучениями бесогонскими, второй же самопиаром.В 2014-м Захарушка восторгался солдатами ВСУ, ныне же он самый яркий защитник Донбасса в майорском звании, получив его после милицейского сержантского.Да, Юрий Алексеевич Гагарин после полёта в космос получл своё звание майора после старшего лейтенанта, но заслуженно. Эта же бездарная личность красовалась вчера на ТВ в фильме «Война и мир Захара Прилепина». Ну как же иначе, с намёком, что он рядом с великим Львом Толстым.А при нынешней образованщине с ЕГЭ иные на экзаменах могут и его назвать автором великого произведения.Чем чёрт не шутит…О времена, о нравы! Инфо-Инет. «Мудрец (18241)
После полёта Ю. Гагарина в космос Никита Сергеевич Хрущёв позвонил министру обороны маршалу Малиновскому и сказал: «Он у вас старший лейтенант. Надо его срочно повысить в звании». Малиновский сказал, довольно неохотно, что даст Гагарину звание капитана. На что Никита Сергеевич рассердился: «Какого капитана? Вы ему хоть майора дайте». Малиновский долго не соглашался, но Хрущёв настоял на своём, и в этот же день Гагарин стал майором.
По другим свидетельствам, очередное звание «капитан» Гагарин должен был получить в апреле 1961 года, но Д. Ф. Устинов предложил произвести его сразу в майоры. Приказ о присвоении этого внеочередного звания был подготовлен до старта, но Юрий Гагарин узнал о том, что он стал майором, только после посадки. Во всех сообщениях ТАСС 12 апреля уже говорилось о «майоре Юрии Гагарине».
Звание «подполковник» Юрию Гагарину присвоено 12 июня 1962 г., а звание «полковник» — 6 ноября 1963 г.»… Самое любопытное, что этого «сержанта –майора» охраняли бойцы с автоматами, когда он давал интервью тележурналисту.Да, важная птица ентот «защитник Донбасса» Захарушка.

госпожа Беладонна
15:55
Виктору Фунтику Бурякову — ТАЛАНТ!!!
действительно
15:57
Две бездарные личности мозолят нам глаза, так это бездарный Виктор Буряков, строчила глупостей на сайте и Виктор Буряков, член СП по версии ЛОНБ
Я
20:25
Ты бездарное, завистливое, двуличное, не образованное ЧМО!
Прощай бабай, надеюсь никогда больше не увижу и не услышу тебя лапоть…
Виктор Буряков
16:45
Теперь жду ваших, уважаемые критики, творений.Действительно я вас утомил.Да и я отдохну от придурков иных, желчных.До скорых встреч!
нет уж
17:09
ПРОЩАЙ!!!
хи-хии... , для "нет уж"
15:47
… хиии..., Вихтор слился на празднование «три дня независимости от России», очухается и в своём ДОПИНГованом юмористическом жанре продолжит, т.ч. не обольщайся. хи-хи…
!
08:24
Как же вы друг к другу неравнодушны!
Виктор Буряков
12:31
Жиды веселились, пока мы кровь проливали.

Доказано, что Ленин был пассивным гомосексуалистом
ленОснователь Советского Союза Владимир Ульянов (Ленин) был пассивным гомосексуалистом. Его партнерами в разное время были такие революционеры, как Григорий Зиновьев и Лев Троцкий. К таким выводам на основании изучения «белых» пятен и личной переписки «вождя мирового пролетариата» пришел российский исследователь, кандидат исторических наук И.В. Соколов, статья которого размещена ГУЛАГом.

Исследователь отмечает, что упоминание о том, что на легендарной станции Разлив Ленин отдыхал вдвоем с Зиновьевым в «спальне на двоих», содержится даже в последней его официальной биографии (1981 г.).

«Откуда взялся Зиновьев? Из-за боязни ли окружающих дачников переселился Ленин в шалаш? Ведь дачники были повсюду и бродили в поисках грибов и возле шалаша», — задается вопросом историк.
«Главный вопрос: раз Ленин отдыхал, что там делал Зиновьев? Почему в биографии подробно описываются такие моменты, какой улицей Ленин шел, через какую насыпь или канаву переходил; кто был рядом в этот момент, а месяц жизни с Зиновьевым тщательно замалчивался — меня заинтересовало», — признает ислледователь.

Разобраться в личной жизни вождя помогли ему материалы из личного архива Григория Зиновьева, члена Политбюро ЦК ВКП(б), первого секретаря Ленинградского обкома партии. В частности, в письме Ленина к Григорию Зиновьеву (от 1 июля 1917 г.) сказано: «Григорий! Обстоятельства сложились так, что мне необходимо немедленно скрыться из Петрограда. Далеко уехать не могу, дела не позволяют. Товарищи предлагают одно место, про которое говорят, что оно вполне безопасное. Но так скучно быть одному, особенно в такое время… Присоединяйся ко мне, и мы проведем вдвоем чудные денечки вдали от всего… Если можешь уединиться со мной, телефонируй быстрее — я дам указание, чтобы там все приготовили для двух человек...».

Это письмо написано в июле 1917 года, когда Ленин собирался покинуть Петроград и поселиться с Зиновьевым в Разливе, в ставшем потом знаменитым шалаше, подчеркивает историк.

Любовники тщательно скрывались от гражданской жены Ленина, Надежды Крупской.
В одном из писем Григорий пишет:

«Помнишь, еще в Женеве, когда нам приходилось скрываться от этой женщины… Никто не поймет нас, наше чувство, нашу взаимную привязанность… Приезжай скорее, я жду тебя, мой цветок. Твой Гершель (настоящее имя Зиновьева – Герш Радомышльский)».

В своих любовных посланиях приятель на скупился на интимные подробности:

«Ильич! Все, что ты мне поручил, я выполнил. А что еще не успел, обязательно сделаю… Здесь очень тяжело и непросто, но меня согревает мысль, что уже через несколько дней я увижу тебя и заключу в свои объятия. Хранишь ли ты наше гнездышко? Не водишь ли туда других? Я очень переживаю тут, и только надежда на твою верность согревает меня…
Целую тебя в твою марксистскую попочку. Твой Гершель».

В следующем письме к Ленину с фронта Зиновьев спрашивает шутливо:

«Вова! Не заросла ли твоя попочка за время нашей разлуки? Не стала ли она уже за это время?.. Скоро я приеду, как только управлюсь тут с делами, и мы займемся прочисткой твоей милой попки».

В Женеве, когда Зиновьев и Ленин впервые сошлись в постели, их застала за этим Надежда Крупская — гражданская жена Ульянова. А потом, после, Ленин уже открылся ей, и она смирилась с его наклонностями и не препятствовала бурно протекающему роману с Зиновьевым.

лен0Историк утверждает, что Ленин был пассивным, а Зиновьев — активным любовником. И это подтверждается следующим письмом. Оно написано из-под Нарвы весной 1981 года, когда был разгромлен Юденич. Красная Армия остановилась на эстонской границе, и Зиновьев собирался вернуться с победой в Петроград. Он ликует и совсем теряет осторожность в выражениях.

«Вова, я скоро приеду и больше не выпущу тебя из своих объятий, что бы ни говорила эта грымза! Враг бежит по всему фронту и, думаю, больше с этой стороны не сунется. Так что жди меня и спеши подмываться, я скоро буду».

Однако, не прошло и нескольких месяцев, как в отношениях любовников назревает разрыв. Он, как всегда бывает в таких случаях, связан с ревностью. Мы узнаем об этом из письма самого Ленина, которое он написал Зиновьеву, находившемуся в то время на Северном Кавказе. Ленин пишет ему почему-то по-немецки.

«Милый Гершеле! Ты совсем не должен обижаться на меня. Я чувствую, что ты намеренно затягиваешь свое пребывание на Кавказе, хотя обстановка этого совсем не требует. Вероятно, ты обижаешься на меня. Но я тут не виноват. Это все твои глупые подозрения. То, что касается Лейбы и меня — это было лишь однократно и больше не повторится… Жду тебя, и мы помиримся в нашем чудесном гнездышке».
И подпись в конце по-русски: «Твой всегда Вова».

«Ильич, — следует немедленно из Владикавказа ответ Зиновьева. — Это совсем не глупые подозрения насчет тебя и Лейбы. Кто же не видел, как ты кружил вокруг него все последнее время? Во всяком случае, у меня есть глаза, и я достаточно долго тебя знаю, чтобы судить… Мне ли не знать, как загораются твои глазки, когда ты видишь мужчину с крупным орудием. Ты сам всегда говорил, что у маленьких фигурой мужчин великолепные орудия… Я же не слепой, и видел прекрасно, что ты готов забыть нашу любовь ради романчика с Лейбой. Конечно, он сейчас рядом с тобой, и ему легко тебя соблазнить. Или это ты его соблазнил?..»

Действительно, в то время Лейба Троцкий — наркомвоенмор Республики — был продолжительное время в Москве рядом с Лениным. И, надо полагать, тут у двух вождей и зародилось взаимное чувство.

Лейба Троцкий, бравый нарком обороны, пламенный трибун и оратор, занял в ленинской постели место Зиновьева.
на 12:31
12:45
Эта тема очень важна. Распиши теперь про Цезаря, Македонского, Наполеона и пр.пр. Можешь написать и о современных. Но предполагаю что " кишка тонка" о современных. Кому нужны эти темы? Больным людям?
Валерий
22:49
Если Юденича разбили в 1981 году под Нарвой, потом походу они тоже встретились с Колчаком в 83-году, а получилось-ли у них что-нибудь, а вот это история, а ещё говорят Ленин ел грибы какие-то! И вот у нас бензин сейчас прёт и прёт вверх, ни как не могут цены остановиться, галлюцинации какие-то происходят, то на рублик, то на два. Нужно аппарат в госдуме увеличить на 3 раза, тогда всё на свои места встанет.
Загрузка...
Яндекс.Метрика
Все права защищены. При любом использовании материалов Вести Данков прямая гиперссылка на страницу, с которой производится заимствование материала, обязательна.